shkolageo.ru 1 2 3 4

Доминик Блехер


АГЛОН



Здесь и сейчас, перед лицом Извечных владык и Того, Кто превыше их;

перед небом и этой землей, перед моим народом,

я по своей свободной воле и по решению моего сердца

приношу моему Князю клятву верности.

Я клянусь служить ему и его делу в радости и в горе, в день мира и в день

брани;

я верю в то, что его веления не будут противны моей чести.

Я буду верен, пока я жив. Я буду верен после смерти.

Я буду верен в жизни новой, если она мне суждена.

Ничто, кроме конца мира, не освободит меня от моей клятвы.

Я сказал.

Из текста вассальной присяги, имеющей хождение в Княжествах Восьмилучья.


Я выглядываю из-за гребня холма, щуря глаза от непривычно яркого солнца.

Степь пуста, и ни одного пятнышка нет на зеркале неба.

- Ну? Что видишь? - сорванный голос брата из-за спины заставляет меня

вздрогнуть.

- Тиш-ш-ше! - перевожу дыхание и продолжаю: - Ничего не вижу. Траву вижу.

Больше ничего.

- Трава - это хорошо... - полушепчет-полухрипит он и снова откидывается на

спину, глядя вверх. Пока что ему не то что стоять - сидеть тяжело, а идти и

вовсе никак. Проклятая хворь - странная, мутная - одолела его два дня назад, и

все эти два дня мы прячемся в укрытии, даже кончика носа не высовывая наружу.

Сидеть на месте страшно. Я не могу никак поверить, что все-таки выгорело,

удалось, что мы таки каким-то добрым чудом оторвались от погони, и теперь нам

нечего опасаться. Не могу и не поверю. Пока мы не дойдем до южных гор, верить в

это нельзя вот просто никак. А горы еще далече, и нас окружает море желтой,


выгоревшей, пряно пахнущей травы. Северная Степь во всей ее красе. Не

насмотреться: степь мне в диковинку, как и многое иное. До сих пор она была для

меня только словом - теперь слово обрело плоть, цвет, запах, простор - и я

смотрю во все глаза, а она шуршит и колышется вокруг, как золотое, пряно

пахнущее море.

Мы вырвались из Цитадели примерно неделю как. Уж не знаю, повезло нам или нет

- но из всего отряда рабочих, который перегоняли с одного рудника на другой,

скорее всего только мы одни уцелели в той кровавой каше, которая заварилась на

полпути.

Вел нас некто Рахгар, дюжий орчина, особым умом не наделенный, но отменно

умеющий припугнуть строптивого снагу, за что и был возведен в бригадиры. Он

вышагивал впереди, чеканя шаг и являя собой сущее воплощение идеи дисциплины и

бдительности; а мы тащились следом. Нас не сковывали - даже рук спереди не

связали - не было нужды осторожничать: вокруг было по крайней мере десятка три

снаг, да еще пятеро охранников по краям; а мы - восемь муланольдор с Третьего

Восточного забоя - в самой середке. Снаги ненавидели нас смертно, сам не понимаю

за что - завидовали, что ли? Так вроде нечему - но так или иначе, стерегли они

нас почище любых тюремщиков. Стоило кому шаг не в ту сторону сделать - и

какой-нибудь из этих выродков сразу поднимал истошный визг, призывая ближнего

вертухая. Ясное дело, что сам же по ушам первым делом и получал; но тот, на кого

он указал, получал вдвойне, а твари этой в том и было счастье.

И вот шли мы себе по горной тропке, шли на восток, к новому руднику, на

который нас перебрасывали с нашего старого, выработанного дочиста. Дорога была

еле заметна - так, полоса щебенки, наполовину осыпавшейся под ветром и дождем.


То и дело кто-нибудь оступался, и слышался либо басовитый рев урука, либо снажье

сиплое поскуливание, либо - сквозь зубы - тихие ругательства кого-нибудь из

наших. И вышло так, что где-то на десятом повороте серпантина наш лучший

работник - Гильтасар, Синда с берегов Сумеречных озер - таки споткнулся

по-настоящему, и вывихнул ногу в лодыжке.

Если б такое случилось с кем из снаг - прикончили бы на месте, и дело с

концом. Но муланольдор берегли, все-таки трудились мы получше орков, и отряд

встал. Рахгар, оскалившись, разогнал снажьё в стороны, склонился над раненым,

грубо повертел ему ногу - Гильтасар застонал сквозь зубы - и тяжело, мутно

выругался:

- Привал, свинячьи потроха! Вот ведь западло, и почти ведь дошли,

globronk-hai!

Да уж, globronk и есть. Ни одного лекаря среди орков не было. Сам Рахгар

чего-то вроде как умел, но похоже, больше хвалился, потому как здесь оказался

совершенно беспомощен. Минуты тянулись, Гильтасар смотрел на орка с ненавистью,

но ни слова не говорил - себе дороже, а мы переглядывались между собой - и

наконец один из нас решился. Насколько я помню, это был Хисимо, ученик целителя

из отряда кого-то из младших сыновей Короля; он осторожно выступил вперед,

подошел к Рахгару и коротко поклонился:

- Господин надзиратель, не позволите помочь?

- Ты еще чего лезешь, бледная немочь?!.. а, крысы с тобой, помогай, если

сумеешь! Сделаешь хуже - на кайло намотаю, понял?

Гильтасар благодарно улыбнулся целителю, и тот занялся его ногой; а мы,

стараясь сделать это неторопливо и как бы незаметно, обступили их кружочком,

отделяя и от Рахгара, и от снаг непрочной живой стеной.

Таким образом, мы смотрели на них, Рахгар на нас, снаги и охранники - на


Рахгара, и никто - на дорогу впереди.

Все началось внезапно и страшно. Спереди донесся чей-то вопль, потом - лязг

железа, потом - дружный и зычный клич нескольких десятков глоток. Рахгар

вскинулся - и в лицо ему уставилось жало тяжелой рогатины.

- Ты Рахгар, сын Радвуша из рода Серого Вепря?

- Я Рахгар - прорычал орк, пригибая плечи и щеря длинные клыки - а ты что за

птица?

- А я такая птица, что тебе печенку расклюет! Я - Градшар, сын Урхшара из

рода Бешеной Куницы! Ты мой кровник, свинья болотная, и я тебя долгонько искал!

- Я служу Цитадели, ублюдок! Не смеешь меня тронуть!

- А мне похрен, кто кому служит! Мне отец сказал - без головы кого-нибудь из

ваших домой не возвращаться. Ребята два дня не жрали, не спали, все по горам

этим проклятым как козлы скачем, но тут уж ты мне попался! Давай, дерись, если

не струсишь!

Рахгар взвыл почище иного волка, выхватил свой кривой тесак - и пошла потеха.

Шансов у наших сторожей было маловато - но они пытались выжать из своего

положения все, что можно: отступили назад, прикрылись снагами - те вопили,

пытались драпать, да некуда - слева пропасть, справа стена отвесная, позади

охрана с тесаками наголо, спереди теснят Градшаровы дружинники, тычут рогатинами

- и снаги ломанулись вперед, терять им было нечего, а тут хоть числом взять. Нас

расшвыряли в стороны, толкали, сбивали с ног. Что там было с Гильтасаром - никто

не видел. Брат вцепился мне в руку, повалил на землю, за осклизлый камень на

самом краю обрыва. Свалка бурлила на дороге, то и дело кто-то из снаг с диким

криком валился либо под ноги атакующим, либо вниз, в пропасть - и постепенно

пришлые орки начали теснить наш отряд назад. Рахгар сзади чего-то вопил, но в


общем гаме слов было не разобрать. И тут поверх всего - поверх лязга, визга,

рева - разнеслось по ущелью, оглушив и ошарашив всех, жуткое, завывающее хриплое

мяуканье.

Кот, черный, как смоль, размером с немалого барса, рухнул сверху, со стены,

приземлился на лапы, расшвырял в стороны снаг, сверкнул зубами, крутанулся, ловя

свой хвост - и обернулся хрупким юношей, очень похожим на Эльда, но с пустыми

белыми глазами.

- Кто смел? - пронзительно крикнул он, неуловимо быстрым движением хватая за

горло кого-то из подвернувшихся Градшаровых орков. - Стоять, твари! В глаза

смотреть! Властелин Тэвильдо еще попробует вашей крови, уроды!

То, что началось потом, описать трудно. Снаги брызнули во все стороны - в

основном вниз, им уже все было равно, ужас, исходивший от оборотня, леденил

сердца даже нам, что уж говорить об орочьей стае! Рахгара, по-моему, просто

стоптали, Градшар, рыча, метнулся куда-то за поворот, за ним убегали оставшиеся

в живых из его шайки, кто-то громко кричал от боли, кто-то кого-то звал - а брат

вдруг схватил меня за плечо и резко дернул, я потерял равновесие и соскользнул

вниз по ледяному каменному склону.

От изумления и страха я на несколько секунд потерял голос - и слава Вышним,

потому что брат с ума не сошел и самоубийством кончать не собирался. Футов на

восемь ниже нас был еще один уступ, да еще и пещера за ним - небольшая, скорее

ниша, но прикрытая обледенелым козырьком - не разглядишь сверху никак. Мы

шлепнулись на твердый камень, кое-как поднялись, еле переводя дух - и скользнули

в спасительную темноту.

Примерно через день мы решились выбраться из укрытия. На дорогу возвращаться

не стали - на всякий случай. Слезли вниз - немалым трудом, пару раз были на


волоске от смерти, но слезли-таки, сползли по уступам до самого дна ущелья, и по

ущелью торопливо тронулись на юго-запад. Веревки, которые тащили с собой для

рудничной работы - единственное, что нам дозволялось иметь своего кроме одежды -

теперь оказали нам немалую услугу - сплеснив концы и сделав таким образом

предлинный канат, мы перетаскивали друг друга через трещины, обильно

пересекавшие нам путь.

Первый день было тихо, и первую ночь, и второй день; на вторую ночь сверху и

сзади донесся дальний вой. На наш след вышла охота.

Очень было плохо и страшно в чужих, мертвых горах - а с тварями на хвосте и

того хуже и страшнее. Мы юлили, как могли, сдваивали следы не хуже иного зайца;

но они не отставали. На четвертое утро мы с высокого скалистого склона углядели

их вдалеке - несколько высоких черных фигурок на серо-белом фоне, и скользящие

чуть впереди приземистые черно-серые тени. Спустились по покрытой мелкой галькой

морене, нырнули в тень горы по руслу пересохшего ручья - не помогло:

радостно-злобное завыванье слышалось все ближе и ближе. И тут повезло уже мне: я

заметил вверху, над руслом, здоровенный валун, еле-еле держащийся на паре

валунов поменьше, а над ним - немалую гирлянду еще более увесистых обломков.

Лавина шла - но остановилась на полпути, и теперь тяжело нависала над ущельем. Я

просто-таки чувствовал угрюмое нетерпение камней. Им хотелось вниз, а проклятый

завал не пускал. Что ж, у нас была и возможность, и желание им подмогнуть.

Когда варги ворвались в расщелину, а по их следам поспешали орки из особой

сыскной когорты - меченые волчьей оскаленной головой на фоне неизменных трех

пиков - мы затаились вверху, чуть левее камней, а наш испытанный канат был

натуго обмотан вокруг одного из стопорящих лавину валунов. Что было дальше,


представить легко - а вот пережить было трудно: нас чуть не зацепил ликующий

камнепад, и мы, держась друг за друга, цепляясь ногтями за еле заметные щели в

скале, висели над рокочущим обвалом, а пыль взвивалась вверх и слепила нас, и

мешала дышать, забивая острыми осколками горло. Из погони не выжил никто.

Может быть, тогда брат и надышался каменной дрянью, не уверен, но вполне

может быть... так или иначе, свалился лежмя он вскоре после выхода нашего в

Степь. Часа полтора еще пробовал идти, надрывно кашляя и шатаясь, потом

споткнулся и больше не встал. Я протащил его на себе до ближайшего распадка

между еле заметными всхолмьями, а уже там мы залегли напрочь.

Самое обидное, что скалы Дортонион были уже видны вдалеке - то есть полагаю,

что это именно Дортонион, я-то его никогда в глаза не видел, и шли мы сугубо по

рассказам других, тех, что попались позже нас. Говорят, в Сосновом нагорье

поселились младшие дети Арафинвэ, а наши - чуть восточнее. Правда, кто конкретно

жил там из детей Пламенного, наши осведомители нам сказать не могли, но это в

сущности значения не имело. По крайней мере, после смерти самого Короля.

...Мы узнали о том, что Король мертв, почти сразу после того, как пришли в

себя в казематах одной из башен Цитадели. Собственно, это было первое, что

сказал нам угрюмый темноволосый Маиа, вошедший в камеру, где содержались свежие

пленники, ранним утром второго дня нашего заключения. Куруфинвэ Фэанаро погиб -

сказала тварь, невесело ухмыляясь - так что давайте-ка, эльдар, поспокойнее

теперь, потому как надеяться вашим теперь не на что.

Я помню, что не набросился на него с криком сугубо потому, что брат держал

меня за руку - и я понимал, что он меня не отпустит. Оно было и правильно,


потому как против этого существа у меня, меч-то в руках державшего раза

три-четыре, шансов не было никаких. Но хотелось очень. Тогда я ему еще не

поверил - и брат не поверил: решили, что это они нас так пугают, чтоб

посговорчивей были.

Уже потом, на Третьем Восточном, мы узнали, что рауко сказал правду. От того

самого Хисимо и узнали (где-то он сейчас, цел ли?). И это было хуже всего - хуже

плена, хуже бессмысленной работы и спертого воздуха рудника. Король не мог

умереть. Кто угодно мог - а он нет. На нем держалось всё и все, и что теперь -

понять никак было нельзя.

Еще позже нам рассказали подробности. Что он бился один против десятка

валараукар, что его убил Косомоко самолично. Что тело его рассыпалось белым

пеплом сразу же, как только он перестал дышать... Вот в это верилось

безоговорочно. Я прекрасно помнил, каков был Король после высадки - как

истончилось его лицо, как странно просвечивала душа сквозь тело. Как он

отмахивался от тех, кто пытался пригласить его к походному костру - словно не

нуждался уже ни в пище, ни в отдыхе. Как вел пеших воинов через прибрежные

скалы, через луга Хисиломэ - и его присутствие ощущалось так ясно, как будто он

действительно горел факелом, оправдывая имя.

Именно из-за смерти Короля, наверное, нас и не хватило ни на бунт, ни на

побег - раньше, пока сама судьба не подкинула нам удачу. Но что теперь было

делать с этой удачей, вот вопрос? Даже если нас сейчас никто не догонит - что

делать, к кому идти? К его детям, это понятно; вот только не помнили мы их

особо. То есть помнили, конечно - старших; Нэльо и Кано - тех, кто в первую

очередь был рядом с отцом - но вот именно что рядом с отцом, так и видели их,

так их и воспринимали. Остальные, наверное, были не хуже, не могло у Короля быть


в сыновьях недостойного, но на них у нас в свое время просто внимания не

хватило, Фэанаро волей-неволей затенял всех, кто были рядом, пусть и не желая

того, и, как я понимаю, весьма этим иногда удручаясь.

Но была по крайней мере одна причина, побуждавшая нас все же надеяться именно

на Принцев. Насколько нам говорили на рудниках, и в Хисиломэ, и в землях

Третьего Дома после нескольких оч-чень неприятственных случаев осторожность была

обострена просто-таки до нездорового состояния - и там нас бы если и приняли, то

после долгой и муторной проверки. Сыновья Короля же принимали всех. Собратья по

руднику рассказывали нам об этом со странной смесью восхищения и страха - вот,

мол, безумцы! Но если учитывать, что мы-то как раз Короля помнили - нас это не

удивляло. Тем паче что, говорят, где-то неподалеку от нас побывал Нэльо.

То, что он был рядом - только руку протяни! - в свое время просто сводило нас

с ума. То, что он сумел вырваться - таки свело окончательно, как я понимал

теперь, лежа за валуном в степи. Мы в чем-то вырвались благодаря ему. Хотел бы я

об этом ему сказать - думаю я, а в степи на юге нарастает и ширится грохот

копыт.

Эру Единый во славе - думаю - а ведь это, наверное, наши.

Орки на лошадях не ездят, Маиар обычно тоже, да и странно было бы, скачи они

с юга, поэтому я решаю в очередной раз рискнуть - и выпрямляюсь в рост, невзирая

на негодующее шипение братца. Почти сразу понимаю, что не ошибся. Всадников

около десятка; они летят широким наметом с юго-востока, и над их головами

стелется по ветру крайне странное знамя.

Восьмилучие-то я узнаю моментально - но у нас оно было вышито алым по

золотому и черному, и состояло из восьми пламенных языков. Здесь звезда шита


серебром, а поле - слева черное, справа красное. И поверху - в верхнем правом

углу - нашита на алом шелке маленькая черная собачья голова, оскалившаяся в

угрожающем рычании.

- Это что еще? - шепчет брат, с трудом привставая, опершись мне на руку. -

Что это за песики?

- Черные - говорю - песики, сам видишь. Не знаю. Они нас, я полагаю,

заметили, сейчас все прояснится.

Подлетают к нам, берут в полукольцо. Сверкающие кольчуги, высокие шлемы с

полумасками. Знаменосец чуть остает; всадник, который до этого ехал сразу за его

спиной, выезжает вперед, и я вижу у него над плечом рукоять двуручного меча.

По мечу-то я его и узнаю. Редкая штука - двуручник, мало кто из Эльдар таким

владеет. Но данный конкретный персонаж и вообще был большим оригиналом, полагаю,

таким и остался. Я шагаю вперед и поднимаю руку:

- Ильфуин?..

Всадник резко останавливает коня - и подносит руку к глазам, присматриваясь.

Иллюин Халлафиндо, вот как его звали, и был он сыном ни много ни мало Финдис,

дочери Верховного Владыки нашего. Отец его Ильвэ был из Пробудившихся Нольдор,

но четверть ваньярской крови дала о себе знать в его сыне со всей полнотой -

светловолосый, голубоглазый, тонкого сложения, вроде как самой судьбой был он

предназначен для жизни в Вальмаре и сложении дивных песен во славу Высоких. Но

случилось иначе; он забросил свою родню и ушел учиться к Астальдо, а потом и от

него ушел, сойдясь накоротке с парочкой его Маиар, живших неподалеку от чертогов

Воителя, но как бы самостоятельно. Были то некие Макар и Мэассэ, существа

буйного норова и странных повадок. У них он и научился владению тем необычным

оружием, по которому и был заметен издали. А вблизи замечалось и иное -


необычная холодность взгляда, лицо, мало выражающее какие бы то ни было чувства,

и тяжелейший характер. По последнему признаку и получил он свое эпэссэ -

Ильфуин, Звездочка Жуткая; и подходило оно ему, как нельзя лучше, так что

настоящее его имя позабылось всеми его друзьями - каковых, впрочем, всегда было

немного - навсегда и напрочь.

По-настоящему он сошелся накоротке вот разве что с Королем. Они были очень

разными существами - но схожи были тем, что им обоим в Валиноре было слегка

тесновато. Познакомились они уже в формэносский период - то есть практически

тогда же, когда к Фэанаро прибились мы с братом; посему мы с Ильфуином не то

чтобы дружили, но, скажем так, общие разговоры водились у нас в те давние

времена. Если он теперь нас узнает - половина проблемы с обустройством на новом

месте, считай, решена.

Узнал.

- Эрэлендо... и Карниурэ. Как живые. - спокойно говорит он, слезая с седла. -

Ну, то есть почти. Что это с вами такое и откуда вы тут взялись? Мы искренне вас

оплакали где-то лет пятьдесят назад. Как-то неприлично выходит, вам не кажется?

- Да уж - говорю я - приличного мало!.. - и тут меня пробивает-таки на

диковатый нездоровый смех, и я мешком оседаю на землю. Эру и Эа, я говорю на

Квэнья, на настоящей доподлинной Квэнья, и никто меня за это не бьет хлыстом по

голове. Мы на свободе. Мы вырвались из этой клятой pushdug, в которой сидели

последние годы - и вырвались необратимо.

- Из чего? - слегка удивленно спрашивает Ильфуин, и я понимаю, что думал

вслух.

- Из помойной ямы. Это по-орочьи. Извините, эльдар, но мы там часто говорили

на этом языке - сложилось так...

- "Там"?

- В Ангаманди.

Нас окружает полоса молчания. Всадники - лица их неразличимы за масками

шлемов - таращатся на нас, не говоря ни слова. Ну вот, началось.

...да совсем не то, что ожидалось. Все начинают говорить одновременно.


следующая страница >>