shkolageo.ru 1


Достоевский о невесте Христовой

Вершиной пророческого гения Достоевского следует признать роман-пророчество «Идиот». «Наивысший накал его высказываний о Европе, о цивилизации, России и русском народе, Христе, современных идейных и политических движениях вызван особой устремлённостью его к идеалу, в соответствии с которым он осмысливает всемирно-исторический процесс. Встаёт вопрос о неспособности современной цивилизации к выработке идеала. Работая над «Идиотом», Достоевский писал: «Идея романа – моя старинная и любимая, но до того трудная, что я долго не смел браться за неё… Главная мысль романа – изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете, а особенно теперь… Прекрасное есть идеал, а идеал – ни наш, ни цивилизованной Европы ещё далеко не выработался».1 Однако в работе над романом произошло важное изменение в замысле: Достоевский прямо говорит, что князь Мышкин – это князь Христос, и роман становится повествованием о Христе, явившемся на землю раньше срока, и о невесте Его, готовой разделить Его судьбу вплоть до крестных мук. Есть свидетельства, что изменение замысла «Идиота» произошло под влиянием двух произведений европейского искусства, вызвавших многочисленные дискуссии и споры. Одним из них была картина художника XVI века Гольбейна «Мёртвый Христос». «Анна Григорьевна Достоевская вспоминает, что в августе 1867 года они специально остановились на сутки в Базеле, чтобы писатель мог посмотреть в местном музее картину немецкого художника Ганса Гольбейна Младшего «Мёртвый Христос»: «Эта картина изображает Иисуса Христа, вынесшего нечеловеческие истязания, уже снятого с креста и подверженного тлению. Вспухшее лицо его покрыто кровавыми панами, и вид его ужасен. Картина произвела на Фёдора Михайловича подавляющее впечатление, и он остановился перед нею как бы поражённый. Я же не в силах была смотреть на картину: слишком уж тяжело было впечатление… и я ушла в другие залы. Когда минут через пятнадцать – двадцать я вернулась, то нашла, что Фёдор Михайлович продолжает стоять перед картиной как прикованный».1 Мёртвый Христос – это искажённый Христос европейских церквей, который не должен воскреснуть, чтобы не мешать строить жизнь согласно противоестественным законам европейской цивилизации.


Понятно, что русскому православному человеку тяжело смотреть на такого ложного Христа. Вполне может быть, что, стоя перед этой кощунственной картиной, Достоевский думал не только об этом, но и уже обдумывал тему будущего романа как романа именно о Христе. Но может ли быть роман о Христе? Достоевский считает, что таким романом, с литературной точки зрения, являются книги Нового Завета, повествующие о земной жизни Иисуса. Поэтому он часто упоминает Священное Писание, особенно Евангелие от Иоанна. Дерзкой попыткой жизнеописания Иисуса Христа не как Сына Божия, а как обычного человека, явилась книга Э.Ренана «Жизнь Иисуса», в которой дана критическая переработка Евангелия «с человеческих позиций». Эта книга произвела на Достоевского впечатление, сходное с впечатлением от картины Гольбейна. Не случайно он упоминает об этой книге в черновых набросках «Идиота». Достоевский чувствует потребность опровергнуть кощунственные домыслы Ренана, а таким опровержением мог быть только контр-роман о Христе, Сыне Божием. Ренан отвёл роль невесты человека Христа Марии Магдалине, что является не только досужим домыслом, но и вопиющим противоречием со Священным Писанием, которому Ренан не доверяет. Достоевский настаивает, что Христос не был обычным человеком, но был Сыном Божиим и потому не мог иметь невесты в житейском смысле. В духовном же смысле невестой Христовой была выбрана Богом Отцом Святая Русь. И ещё одно обстоятельство способствовало написанию Достоевским такого романа. Он давно задумал «Легенду о великом инквизиторе», в которой Христос является в католическую Европу, которая Его отвергла. Достоевский задумал показать, что было бы, если бы Христос явился не в католическую Европу, а в православную Россию, которую Достоевский определил как невесту Христову, ожидающую своего Небесного Жениха.

Невеста Христова – Святая Русь, крестница Матери Божией. Призывное обращение Святой Руси к Господу – не только зов надежды, но и вопль отчаяния, ибо ноша невесты Христовой оказалась столь тяжела, что могла стать непосильной. Христос откликнулся на этот призыв и посетил невесту Свою ещё до назначенного срока Его второго пришествия, но посетил тайно. Об этом – роман Достоевского «Идиот», который нельзя рассматривать как обычный роман, ибо это – пророчество о Святой Руси, о любимой Богом России. Достоевский не имел возможности высказать своё пророчество открыто, чтобы опять не угодить на каторгу по обвинению в клевете на Россию и на Иисуса Христа, в подрыве всех общественных устоев. Понять пророчество Достоевского и его правоту стало возможным только в XXI веке. Основные действующие лица романа-пророчества «Идиот» как бы растворены среди многочисленных второстепенных персонажей, их не видно, поскольку они не названы. Тем не менее они узнаваемы по мере знакомства с ними. Это Иисус и сатана, Матерь Божия и Святая Русь. Соблазнённая развратной европейской цивилизацией, Святая Русь совершила грехопадение, изменив своим национально-религиозным традициям, вследствие чего стала объектом притязаний сатаны. Сатана борется с Богом не только за душу каждого человека, но и за душу Богоизбранного российского народа, чтобы помешать Христу утвердиться в мире через Святую Русь. Христос посещает Россию, чтобы объявить Святую Русь невестой Своею и тем самым защитить её от сатаны. Это ещё не явление Христа миру, которое обещано, поскольку Христос не раскрывает Себя людям.


В поезде, прибывающим в Петербург, Христос (в облике князя Мышкина) встречается с сатаной (в облике Парфена Рогожина) и уже здесь частично обезоруживает его Своей всеобъемлющей любовью, вынуждая сатану испытать, помимо воли, ответное чувство. Однако любовь сатаны не может изменить его сущность, ибо сатанинская эгоистическая любовь несёт страдание и гибель, прежде всего тому, на кого направлена как на свою жертву.

Разумеется, автор «Идиота» даёт не фотографический снимок, а символическое изображение событий, включая имена. То, что князь Мышкин и есть Христос, Достоевский подсказывает его именем: Лев Николаевич. Лев подразумевает в данном случае «лев от колена Иудина, корень Давидов»1, который, единственный из рождённых земной женщиной, может победить сатану. Имя Николай переводится как «победа людей». Отчество Николаевич подразумевает здесь Сын Человеческий, через Которого человечество одержит победу над сатаной.

В облике Парфена Рогожина и в его образе жизни вполне угадывается сатана. Не случайно Рогожин, равнодушный к живописи, дорожит доставшейся ему в наследство картиной «Снятие с креста», с очень натуралистическим и бессмысленно жестоким изображением мёртвого Христа, так что не верится, будто это бездыханное тело может ожить. Рогожин носит крестик, но, в отличие от подлинных христиан, для него крестик – не знак верности Христу, а напоминание о крестных муках Спасителя, ибо они приятны сатане. Прямым намеком на то, что Рогожин и есть сатана, можно считать его посещение больного Ипполита, ожидающего скорой смерти: посещение в полночь, обычное время явления нечистой силы. Рогожин вошел к Ипполиту через запертую дверь и так же вышел. Это не было галлюцинацией, поскольку сатана – не галлюцинация, а реальность греховного мира.

После нечаянного, но, как оказалось, неизбежного знакомства с Рогожиным князь Мышкин, даже не позаботясь о гостинице, посещает генерала Епанчина, поразив генерала абсолютной нелогичностью своего поступка. Тем не менее этот, выглядевший нелепым и невозможным, визит оказался весьма успешным и даже судьбоносным. Причина в том, что это Иисус Христос, явившись в любимую Богом Россию, прежде всего пожелал увидеть Матерь Божию, укрывшуюся здесь в облике Елизаветы Прокофьевны Епанчиной. Генеральша Епанчина – урождённая княгиня Мышкина, и больше князей Мышкиных не осталось на свете, кроме Льва Николаевича. И характер её такой же детский, непосредственный, как у князя Мышкина, в чём она с удовольствием признаётся. Не случайно и то, что Достоевский дал ей имя Елизавета, что в переводе с древнееврейского означает «почитающая Бога». Ни при их первой встрече, ни позже Сын Божий не раскрыл Себя, оставаясь для всех князем Мышкиным. Он не мог открыться даже Богородице, но Она сердцем почувствовала Его, хотя на эту тему не было сказано ни слова. Впрочем, Матерь Божия также не имела права раскрывать Свою тайну, хотя отчетливо видно, что в облике Елизаветы Прокофьевны Ей тесно и неуютно.

Семья Епанчиных – не столько реальная, сколько мистическая. Иван Федорович Епанчин для Елизаветы Прокофьевны – то же, что Иосиф для Девы Марии: формально – муж, а фактически – надежный защитник. О многом говорит его имя и отчество. Иван (Иоанн) в переводе с древнееврейского означает «милость Божия». Имя Иван, кроме всего прочего, используется как синоним национальности «русский», т.е. православный представитель Богоизбранного русского народа. Фёдор в переводе с греческого – «Божий дар». Достоевский даёт понять, что Иван Федорович представляет российское православие, рождённое от православия греческого, и это является Божьим даром, проявлением милости Божией. Справедливым будет и утверждение, что Иван Фёдорович Епанчин олицетворяет государство российское, стоящее на страже веры Христовой и Богородицы, страдающей на земле вместе с Богоизбранным русским народом. Епанчин – генерал, потому что государство на Руси всегда было военизированным, защищающим Святую Русь силой оружия от многочисленных полчищ воинства сатаны. Показательно, что немало военачальников, от Александра Невского и до адмирала Ушакова, были признаны святыми в русском Православии. Кроме того, эта семья – мистическая реализация единства Православия (Елизавета Прокофьевна), Самодержавия (Иван Фёдорович) и Народности (их дочери). В мистическом семействе Епанчиных три дочери: Александра, Аделаида и Аглая. Греческое имя Александра означает «оберегающая, защитница людей». Соответственно Александра Епанчина олицетворяет греческую православную церковь, пришедшую на Русь как защитница русского народа. Аделаида олицетворяет русскую православную церковь, отделившуюся от греческой. Александра серьёзно занимается музыкой, Аделаида увлекается живописью, пишет пейзажи. Увлечение музыкой говорит об аскетизме, уходе от жизненных проблем, что свойственно греческому православию. Занятие живописью говорит о спокойной созерцательности, которым отличается русское православие. Эти чувства выражаются даже в лицах сестёр, что не мог не заметить князь Мышкин при первой их встрече. «У вас, Аделаида Ивановна, счастливое лицо, из всех трёх лиц самое симпатичное. Кроме того, что вы очень хороши собой, на вас смотришь и говоришь: «У неё лицо, как у доброй сестры». Вы подходите спроста и весело, но и сердце умеете скоро узнать... У вас, Александра Ивановна, лицо тоже прекрасное и очень милое, но, может быть, у вас есть какая-нибудь тайная грусть; душа у вас, без сомнения, добрейшая, но вы не веселы. У вас какой-то особенный оттенок в лице, похоже, как у Гольбейновой Мадонны в Дрездене».1


Аделаида – то же, что и еврейское имя Ада, означающее «нарядная, украшенная». Достоевский украсил само имя, сблизив его звучание и значение. Но значение ещё не есть смысл. Глубокий смысл этого имени дан в Священном Писании, о чём не мог не знать Достоевский и что давно привлекало внимание мистиков. «Согласно библейскому преданию, с именем Ады – одной из жён Ламеха – связана на первый взгляд незамысловатая история, которой тем не менее один из самых великих мистиков XVI века Эммануил Сведенборг придавал особое значение. «И Ламех взял себе двух жён, – гласит Библия, – имя одной Ада, а имя другой Цилла. И Ада родила Иавала, и он был отцом живущего в шатре со стадами. И имя его брата Иувал, этот был отцом играющего на арфе и на органе. И Ламех сказал супругам своим Аде и Цилле: Послушайте мой голос и примите в ваши уста мои слова: я убил человека, оттуда моя рана, и малое дитя, оттуда моя язва». По мнению Сведенборга, считающего Библию книгой в первую очередь закодированных знаний, которые поддаются расшифровке, в данном священном отрывке Ада символизирует новую церковь, веру. «Прежде всего Ада означает мать небесных и духовных сущностей веры, – писал мистик в одном из своих трактатов – это явствует по её первенцу Иавалу, который назван отцом живущего в шатре со стадами, выражение, указывающее на всё небесное, потому что им обозначаются святость любви и добро, от святости происходящее».1

Мистик Сведенборг не мог знать, о какой именно церкви идёт речь. Достоевский уже знает, что речь идёт о русской православной церкви, которой предстоит замаливать грехи государства, подобно библейской Аде, которую Ламех просит всю свою жизнь замаливать его грехи, превышающие грехи Каина. Россияне оказываются детьми порочного государства, и они же – детьми благой церкви. Отсюда – непрекращающаяся борьба добра и зла не только в душах людей, но и на просторах России, иногда перерастающая в социальные смуты и гражданские войны. И такие времена действительно были, но они уже уходят в прошлое. В итоге добро одерживает победу над злом. При этом церковь не борется с государством, ибо они – одна семья, церковь помогает государству одержать победу над собой, над своей порочностью и стать орудием воли Бога. Еврейское по происхождению имя Аделаида указывает на то, что русская православная церковь, сросшаяся с государством, может замкнуться в национализме, как это произошло с церковью иудейской. Грех национализма способен убить душу православного народа, ибо подлинное христианство не может быть «национальной религией». Задача Богоизбранного народа – вернуть Богу все народы мира ради их спасения. Постоянная готовность пожертвовать собой ради спасения мира позволяет русскому православию избежать опасности национализма.


Аглая Епанчина олицетворяет будущую Церковь Вечного Завета, младшую из сестер-церквей на российской земле. Всё это вместе взятое и есть Святая Русь в её прошлом, настоящем и будущем. Прошлое не исчезает, а живет в настоящем, которое, в свою очередь, живо заботами о будущем. Поэтому в центре всех жизненных интересов Александры и Аделаиды оказываются заботы об Аглае. «Известно было, что они замечательно любили друг друга и одна другую поддерживали. Упоминалось даже о каких-то будто бы пожертвованиях двух старших в пользу общего домашнего идола – младшей».1 Достоевский именно в Аглае разглядел олицетворение Святой Руси: не в образе монашки, ушедшей из мира, а в образе прекрасной девушки, не ведающей греха, которая терпеливо ожидает Небесного Жениха, понимая, что именно Он – её Суженый.

Достоевский убеждён, что Святая Русь – не только монашеские обители, где замаливаются грехи народа, но и весь Богоизбранный народ российский, не оставляющий надежду на Господа даже тогда, когда вынужден жить по законам сатанинского царства, где невозможно обойтись без греха. Достоевский не идеализирует Святую Русь, но и настаивает на её святости, ибо её любит Господь. Надо ли говорить, что и Святая Русь бесконечно любит Господа. Поэтому религиозное чувство на Руси неистребимо ни при каких обстоятельствах, что бы ни говорили об этом скептики. Это отмечает Мышкин-Христос: «Сущность религиозного чувства ни под какие рассуждения, ни под какие проступки и преступления не подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то; тут что-то такое, обо что вечно будут скользить атеизмы и вечно будут не про то говорить. Но главное то, что всего яснее и скорее на русском сердце это заметишь, и вот моё заключение! Это одно из самых первых моих убеждений, которые я из нашей России выношу».2 Таковы свойства противоречивой и загадочной русской души, но никак не европейского католика с его самолюбованием. «Католичество – всё равно, что вера нехристианская... Нехристианская вера, во-первых... а во-вторых, католичество римское даже хуже самого атеизма... Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идет дальше: он искажённого Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует... Римский католицизм верует, что без всемирной государственной власти церковь не устоит на земле... По-моему, римский католицизм даже не вера, а решительно продолжение Западной Римской империи, и в нём всё подчинено этой мысли, начиная с веры. Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор так всё и идёт, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самым святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, всё, всё променяли на деньги, на низкую земную власть. И это не ли не учение антихристово?!».1 Таков приговор князя Мышкина, а значит и Христа.


Поскольку «Идиот» – не обычный роман, а мистический и пророческий, отношения между Аглаей Ивановной и Настасьей Филипповной являются не житейскими, а мистическими, объясняющими настоящее Святой Руси и пророчествующими о её будущем. По замыслу Достоевского, Аглая Ивановна и Настасья Филипповна – не две разные женщины, а два состояний одной и той же «женщины» – Святой Руси. Елизавета Прокофьевна, символизирующая Матерь Божию, потому и обеспокоена появлением Настасьи Филипповны, что чувствует сердцем: эта несчастная женщина – порождение больного воображения Аглаи, её второе «я», раздвоение личности, признак (и призрак) умственного и духовного помешательства. Отмечая эту болезнь духа, Достоевский считает её не наказанием, а неизбежным условием спасения. Мир сатанинского царства не таков, чтобы в нём можно было жить благополучно. Безумие – не исключение, а норма в этом царстве тьмы. Безумие человеческой души выводит человека из-под власти сатаны, потому что, заставляя человеческую душу страдать, сатана вызывает в ней реакцию отторжения. Не случайно Рогожин так и не смог подчинить своей воле Настасью Филипповну: безумие спасло её не от физической, но от духовной смерти.

Характеризуя Аглаю Ивановну и Настасью Филипповну, Достоевский настойчиво подчеркивает необыкновенную красоту обеих соискательниц любви Мышкина-Христа. Это тем более важно, что через их красоту проявляется их внутренний мир, в котором у обеих царит любовь к Господу. Другой красоты Достоевский не признаёт, и поэтому у него нет описания красоты природы. Когда Достоевский обмолвился, что «красота мир спасёт», он имел в виду не красоту саму по себе, а красоту Святой Руси, невесты Христовой. Вместе с тем красота Аглаи Ивановны и Настасьи Филипповны – разная степень истинной красоты, и это подчеркивается даже в их именах. Аглая – сокращенный вариант греческого имени Ангелина, что означает «Ангел, вестник Божий». Соответственно и красота Аглаи ангельская, безупречная, неземная и потому не выражающая её внутренней жизни, скрытых эмоций. В некотором смысле даже стерильная, очищенная от бацилл зла, но и бесплодная. Аглая представляет «Россию европейскую», порвавшую с народной почвой и потому не приносящую духовных плодов. Иное дело Настасья Филипповна Барашкова. Её фамилией Достоевский показывает, что Святая Русь и есть жертвенный барашек, который укрепит победу Христа над сатаной в борьбе за спасение человечества. Это тот самый жертвенный «овен, запутавшийся в чаще рогами своими»1, который был предсказан жертвоприношением Авраама. В сцене жертвоприношения Авраам олицетворяет Ветхозаветную Церковь, согрешившую перед Богом. Исаак – Новозаветную Церковь, рождённую в недрах Ветхозаветной во искупление её грехов. Замена Исаака на жертвенном одре овном от Бога показывает, что Новозаветная Церковь так и не станет достойной жертвой искупления из-за своей пассивности и равнодушного послушания. Поэтому она будет заменена Святой Русью, с которой и начинается Вечнозаветная Церковь третьего тысячелетия, Церковь Воскресения, ибо она воскреснет, распятая на российской Голгофе. Достоевский подчеркивает это именем Настасьи Филипповны. Настасья, т.е. Анастасия, в переводе с греческого означает «воскресшая». Тем самым уже её имя обещает воскресение распятой в XX веке Святой Руси.

«Сберегший душу свою потеряет её; а потерявший душу свою ради Меня сбережёт её».2 Это сказано, прежде всего, о Святой Руси, которая сознательно взойдёт на русскую Голгофу, обожившую её, без чего она не смогла бы согласиться стать невестой Агнца Божия, Спасителя мира. Невеста посчитала себя обязанной разделить участь своего Небесного Жениха. Такова позиция Настасьи Филипповны и Святой Руси. Поэтому внешняя пронзительно-страдательная красота Настасья Филипповны – живое воплощение внутренней, духовной красоты человека, готового пожертвовать собой ради Господа. Не случайно эталоном красоты для князя Мышкина является не Аглая, а Настасья Филипповна, ибо красота человеческая выше красоты ангельской, поскольку не ангел, а человек создан по образу и подобию Бога. Именно это имеет в виду Лев Николаевич в диалоге с Елизаветой Прокофьевной, при участии её дочерей. «Но только что ж вы, князь, про Аглаю ничего не сказали? Аглая ждёт, и я жду. – Я ничего не могу сейчас сказать; я скажу потом. – Почему? Кажется, заметна? – О да, заметна; вы чрезвычайная красавица, Аглая Ивановна. Вы так хороши, что на вас боишься смотреть... А хороша она, князь, хороша? – Чрезвычайно! – с жаром ответил князь, с увлечением взглянув на Аглаю, – почти как Настасья Филипповна, хотя лицо совсем другое!.. Генеральша несколько времени... рассматривала портрет Настасьи Филипповны... – Да, хороша, – проговорила она, наконец, – даже очень... Так вы такую красоту цените?.. – Да, такую... – отвечал князь с некоторым усилием. – То есть именно такую? – Именно такую. – За что? – В этом лице... страдания много... – проговорил князь, как бы невольно, как бы сам с собою говоря, а не на вопрос отвечая».1 Именно страдание одухотворяет прекрасное лицо Настасьи Филипповны. Страдание не как «форма блаженства», а как внутренняя потребность, великая жажда искупления грехов, и не только своих, но обязательно грехов общества, вынуждающего человека вести порочный образ жизни. Одно дело – замаливать чужие грехи перед Богом, не беря за них ответственность, и совсем другое – острая потребность искупить их через страдание вплоть до мученической смерти, понимая, что в грехах общества виноваты все. Страдания Настасьи Филипповны тем более мучительны, что усиливаются сознанием собственной беспомощности, бесполезности любых жертв, пока время не пришло. Вместе с тем лицо её освещается внутренним светом, светом надежды, что время обязательно придёт и искупительная жертва обязательно будет востребована по зову Божьему. И тогда настанет избавление, которое не может не стать всеобщим. Надежда смягчает черты страдания в лице Настасьи Филипповны и ещё более одухотворяет её. Именно такой увидел Настасью Филипповну князь Мышкин.


Достоевский убеждён, что светское общество «цивилизованной России» не узнает пришедшего Христа, приняв Его за юродивого и даже за «идиота». Поэтому и Аглая, воспитанная этим обществом, ожидала совсем не такого Спасителя, каким оказался Мышкин-Христос. «Русский Христос» не соответствует европейским стандартам, а Аглая не находит в себе силы пойти против «светских приличий» общества. У «России европейской» нет потребности в покаянии. Она считает, что ей каяться не в чем, поскольку она всегда «соблюдала приличия». Поскольку Аглае, как и всему светскому обществу, больной и слабый Мышкин-Христос кажется в высшей степени неприличным, она склонна винить Его в её личных страданиях. Она не понимает, что Его болезнь – боль за гибнущее человечество. И сама Аглая находится на краю духовной гибели, ибо любит не «русского Христа», исцеляющего человечество любовью, а «Христа европейского», искаженного, «Христа противоположного».

Аглая не предчувствует надвигающуюся катастрофу, но это предчувствие уже охватило Елизавету Прокофьевну. «На один, чрезвычайно, впрочем, осторожный, спрос сестёр Аглая вдруг ответила холодно, но заносчиво, точно отрезала. – «Я никогда никакого слова не давала ему, никогда в жизни не считала его моим женихом. Он мне такой же посторонний человек, как и всякий». Лизавета Прокофьевна вдруг вспыхнула. – Этого я не ожидала от тебя, – проговорила она с огорчением, – жених он невозможный, я знаю, и слава Богу, что так сошлось; но от тебя-то я таких слов не ждала! Я думала, другое от тебя будет. Я бы тех вчерашних прогнала, а его оставила, вот он какой человек!»... Тут она вдруг остановилась, испугавшись сама того, что сказала».1 Матерь Божия всё-таки проговорилась устами Елизаветы Прокофьевны, осудив осуждающих Господа, хотя осуждать кого-либо Она не имела права. «Вчерашние» – те, которые лишены будущего, светское общество «России европейской», выдающие себя за христиан, хотя они не таковы. Их «Христос» не настоящий, а католическая имитация Его, мертвая маска, под которой ничего нет, ибо там пустота, гегелевское «ничто». Мышкин-Христос не прикрывает свою человеческую слабость маской воинствующего божества, и поэтому не встречает понимания со стороны общества, а также со стороны Аглаи.


Отношение Настасьи Филипповны к союзу с Мышкиным-Христом гораздо более сложное. Она всю жизнь ждала Его как Спасителя, но когда Он неожиданно явился, она не смогла ответить Ему согласием на Небесное Бракосочетание, но не потому, что недостойна. О её достоинствах мог судить только Он, и Он её не осудил. «Я вас честную беру, Настасья Филипповна... вы страдали и из такого ада чистая вышли, а это много... вы ни в чём не виноваты... Мне тотчас показалось, что вы как будто уже звали меня».1 Настасья Филипповна действительно звала Спасителя, но не ради того, чтобы немедленно спастись, а для того, чтобы покаяться в своей вине перед Господом, т.е. в вине Святой Руси. Да, «Россия русская» ни в чём не виновата, ибо, преодолев многочисленные соблазны, осталась верна Православию, верна Христу. Тем не менее она чувствует свою ответственность за то, что Россия не сумела предотвратить разделение в самой себе, и теперь она ищет опору, чтобы это губительное разделение преодолеть, без чего она не сможет выполнить своё предназначение, известное только ей и Господу. Сложилась ситуация, при которой в любимой Богом России оказались две «невесты Христовы», и одна из них должна уйти с исторической арены, чтобы не ставить Небесного Жениха перед невозможностью выбора.

Этой ситуацией не мог не воспользоваться сатана, искушая «Россию русскую» язычеством как «свободой», которая якобы освобождает душу от мучительных метаний, даёт возможность забыться, но и освобождает Господа от проблемы выбора. Поддавшись внушению Рогожина-сатаны, Настасья Филипповна не только желает самоустраниться, но и пытается создать вокруг Аглаи обстановку, побуждающую её выйти замуж за Льва Николаевича, вернув утраченное имя князей Мышкиных, тем более что против этого замужества не могут возражать ни Елизавета Прокофьевна, ни Лев Николаевич. Вместе с тем все действующие лица этой драмы понимают невозможность такого замужества, ибо на то есть непреодолимые мистические причины. Разделившаяся в себе Святая Русь, ставшая двумя самостоятельными субъектами духа, – это «сиамские близнецы», связанные друг с другом единой кровеносной системой. Если одна из них уходит от Христа, то утащит за собой и другую. Чтобы их разделить, необходима «кровавая операция», в результате которой одна из них неминуемо погибнет, чтобы спасти другую, которая и остаётся единственной невестой Христовой. «Под нож» идёт Настасья Филипповна, «Россия русская», поскольку Аглая, «Россия европейская», не способна на подвиг ради Христа. Настасья Филипповна думает только о том, чтобы не поставить Мышкина-Христа в безвыходное положение. И в этой жертвенной заботе о Христе её спасение. Когда Мышкин-Христос пришёл в ответ на призыв Настасьи Филипповны, она не выдержала потрясения и, по утверждению очевидцев, сошла с ума. «Все утверждали потом, что с этого-то мгновения Настасья Филипповна и помешалась».1 Однако не всякое сумасшествие ущербность. Очень часто за обычное сумасшествие принимают гениальность как уход от «низкой правды жизни» к высшим истинам. Настасье Филипповне открылась истина «совершенной любви»: совершенная любовь есть неумолимый судья, влекущий человека на Страшный Суд – суд совести, суд над собой. И еще одна истина открылась Настасье Филипповне, а именно истинный смысл призыва Спасителя: «бери свой крест и иди за Мною», т.е. иди за Господом, несущим Свой Крест. Крест Христов есть Голгофский Крест. Следовательно, идя за ним со своим крестом, на Голгофу и придёшь. Эта истина не открылась другим христианским народам, потому что взойти вслед за Господом на Голгофу – привилегия Святой Руси и больше никого. Не сразу нашла в себе силы Святая Русь взойти на свою Голгофу. Поэтому и Настасья Филипповна мечется между Мышкиным-Христом и Рогожиным-сатаной. Трижды уходила она от Льва Николаевича к Рогожину, и это не случайное стечение обстоятельств, а пророчество о трёх русских революциях: 1905 года и двух в 1917 году. В наше время принято изображать Февральскую революцию 1917 года в светлых тонах, но это был такой же уход к сатане, как и в двух других случаях. Тому есть немало свидетельств, в том числе отношение Временного правительства Керенского и большевистского правительства Ленина к помазаннику Божию Николаю Второму и к его семье. Оба эти правительства несут ответственность перед Богом за страдания и мученическую смерть тех, кого позднее русская православная церковь признала мучениками Божьими, безвинно пострадавшими за веру Христову.


Следует уточнить, что Святая Русь, как и Настасья Филипповна, не уходила к сатане, а отдавала себя в руки палача-сатаны, идя на верную и ожидаемую смерть. Это понимают и Рогожин-сатана, и Мышкин-Христос. «В воду или под нож! – проговорил тот, наконец. – Хе! Да потому-то и идёт за меня, что наверно за мной нож ожидает! Да неужто уж ты и впрямь, князь, до сих нор не спохватился, в чём тут дело?».1

И князь Мышкин, и Рогожин знают, что Настасья Филипповна будет зарезана. Знает это и Настасья Филипповна. Говоря: «в воду или под нож», Достоевский имеет в виду нечто большее, чем убийство или самоубийство, а именно – крещение, повторяющее крещение Иисуса Христа. Известно, что Иисус принял крещение дважды: крещение водой в реке Иордан и крещение кровью на Голгофе. Все христиане проходят через крещение водой, но только избранные проходят через крещение кровью, которое может выдержать далеко не каждый христианин. Через крещение проходит не только отдельный человек, но и избранный Богом народ, получающий от Бога не только особые права, но, прежде всего, особое задание в мире, которое никто кроме него выполнить не может. «Прохождение через воду – это крещение. Моисеево прохождение было его прообразом. Мученичество тоже называют крещением, крещением кровью. Сам Христос говорил, обращаясь к матери апостолов Иакова и Иоанна, о крещении кровью, о той самой чаше, которую Он должен будет выпить. И многие из первохристиан приняли крещение кровью».1

Еврейский народ долгое время был единственным, отмеченным крещением водой, пройдя через Чермное море. Но это было крещение неполное, даже ущербное, не свободный выбор народа, а бегство от врага. Фактически они не крестились водой, а прошли по морю, как посуху, даже не замочившись. Крещённым в полном смысле этого слова был только Моисей, ибо имя Моисей означает «вынутый из воды», т.е. крещёный водой, ибо так оно и было. Он крестился волей Бога и ради народа, чтобы иметь право брать на себя грехи народа и тем самым защищать грешный народ от «гнева Господня». Моисей не только сам прошёл через Чермное море, море кровавого греха, но и провёл через него народ, сохранив его для Бога. Этим Моисей не только спас свой народ от гибели, но и предсказал будущее крещение второго Богоизбранного народа, крещение российского народа не только водой, но и кровью.

Именно Святая Русь, российское Православие прошло через своё Чермное (т.е. красное) море, не «подмочив» своей святости. Во-первых, это «море крови даже выше узд конских», т.е. выше человеческого роста. Во-вторых, это море Апокалипсиса. «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет».2 Здесь море – тёмные стихийные силы, ведущие мир в сторону, противоположную замыслам Бога. В этом смысле «Красное море» – царство красного дракона, через которое прошла Святая Русь, оставив его позади. Но сначала, как и у Иисуса, было крещение водой. Русский народ, единственный в мире, принял крещение водой не через кнут или страх перед неприятелем, а неистово и безоглядно. Не князь Владимир загонял людей в Днепр, как это изображают противники русского Православия, а сам народ, уверовав в Господа по слову Владимира, бросился в воду как в омут, свергая прежних богов и сжигая деревянных идолов, которым ранее поклонялся. «Отчего это, отчего разом такое исступление? Неужто не знаете? Оттого, что он отечество нашёл... и обрадовался; берег, землю нашёл и бросился её целовать».1 Крестившись водой во имя Христа, русский народ нашёл своё Небесное отечество здесь, на земле, чего не дано никакому другому народу, ибо нет на земле другого Богоизбранного народа. He замуж за сатану идет Святая Русь в лице Настасьи Филипповны, а на Голгофу, где неправый суд будет творить сатана и он же осуществит смертную казнь. Нож предсказывает здесь кровавую резню, которой подвергнется российский народ, а внутреннее кровотечение предвидит гражданскую войну, которая действительно произошла в XX веке. Господь должен был смириться с неизбежным, ибо Он не мог отказать невесте Своей в Голгофе, как не мог отказаться от Голгофы Иерусалимской, слыша слова: «других спасал, пусть спасёт Себя Самого, если Он Христос, избранник Божий».2 Теперь же Он может только сострадать невесте Своей, разделить с ней жертвенные муки, что и делает Мышкин-Христос с момента прибытия в Петербург.


Рогожин-сатана не может понять происходящего. Его ставит в тупик непротивление Сына Божия и поведение Бога Отца, вновь отдающего Сына на муки. Сатана видит в этом богооставленность. Поэтому Рогожин задает князю Мышкину неожиданный и коварный вопрос, подведя своего гостя к картине «Снятие с креста». «Она изображала Спасителя, только что снятого с креста. Князь мельком взглянул на неё, как бы что-то припоминая... А что, Лев Николаевич, давно я хотел тебя спросить, веруешь ли ты в Бога, иль нет? – Как ты странно спрашиваешь и... глядишь! – заметил князь невольно. – А на эту картину я люблю смотреть, – пробормотал, помолчав, Рогожин. – На эту картину! – вскричал вдруг князь... Да от этой картины у иного вера может пропасть! – Пропадёт и то, – неожиданно подтвердил вдруг Рогожин».3 Рогожин-сатана прекрасно знал, у кого спрашивал. Поэтому в его вопросе имеется подтекст: как можно верить Богу Отцу, когда Он дважды обрекает Сына на адские муки и не желает предотвратить гибель Его невесты? Рогожин-сатана пытается навести Мышкина-Христа на мысль, что было бы логично Сыну отказаться от такого Отца и строить жизнь на земле вопреки Его воли. Такова логика искушения, которому сатана в очередной раз подвергает Иисуса Христа. Согласно этой логике, которой, к сожалению, придерживаются и многие христиане, поддающиеся искушению, – новые искупительные жертвы уже не нужны, поскольку все прошлые и будущие грехи человечества уже оплачены кровью Спасителя.

У Бога другая логика, согласно которой искупительная жертва Спасителя не изменила падшую природу «человека разумного» и поэтому тот не может воспользоваться предоставленным шансом на спасение. Могут отдельные люди, но далеко не все. Чтобы спасение стало всеобщим и неотвратимым, человечеству предстоит обожиться, породнившись с Богом, а не просто быть Его образом и подобием. Породниться с Богом человечество может только через невесту Христову, Святую Русь. Бог создал человека по образу и подобию Своему, чтобы в будущем, когда человек поднимется от статуса «царя природы» к духовным высотам, стало возможным породнение человечества с Богом и создание Богочеловечества. Однако человек, совершив грехопадение, отошёл от Бога и породнение стало невозможным. Чтобы намерение Бога но отношению к человечеству могло осуществиться, было необходимо восстановить изначальную непорочную природу человека. Итогом этого трудного и болезненного процесса станет таинство Бракосочетания Сына Божия и невесты Его, Святой Руси. Неправильно думать, будто Бог уже породнился с человечеством через Матерь Божию. Через Непорочную Деву Марию Бог стал человеком, Сыном Божиим и Сыном Человеческим, отвергнутый людьми. Сын Божий приходит на землю дважды. Первый раз – как Агнец Божий, чтобы быть закланным и искупить грехи человеческие. Второй раз – как Жених, чтобы выбрать Себе невесту, через которую человек породнится с Богом. Сыну Божию нет необходимость приходить на землю в качестве Судьи, ибо в этом качестве Он постоянно присутствует в человеческой совести, которая и является для человека судьей, осуществляя Божий Суд.


Иисус Христос – Царь царей и Господь господствующих. Однако к невесте Своей Он является не как «лев от колена Иудина», победитель сатаны, а как жертвенный Агнец, вновь влекомый на заклание. Настасья Филипповна понимает это и потому говорит Льву Николаевичу: «Да и куда тебе жениться, за тобой за самим еще няньку нужно».1 Христос приходит к Святой Руси как соискатель её любви и её руки, и только от неё зависит, кого выбрать: Спасителя мира Христа или губителя мира сатану. Христос не может повлиять на её выбор, но знает, что в конечном итоге всё образуется.

Покуда невеста Христова не готова к Небесному Бракосочетанию, Он бессилен. Да, Он Царь, но Царь, отвергнутый людьми и потому сложивший с Себя корону. Он не царит на земле, а воцарится только тогда, когда мир человеческий вернётся к Нему и зло будет изгнано из мира. Пока этого не произошло, в мире господствует сатана. Только дав своё согласие на брак со Спасителем мира, невеста Христова вознесётся вместе с Ним к престолу Бога, где Он снова получит власть над миром, по праву принадлежащую Ему, и вернётся на землю уже не Агнцем закланным, а Победителем.

Зачем же приходил Христос к невесте Своей, если Он ничем не мог ей помочь? Ответ на этот вопрос дан в Откровении Иоанна Богослова. «И пришёл ко мне один из семи Ангелов... и сказал мне: пойди, я покажу тебе жену, невесту Агнца... и показал мне великий город, святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога... Говоривший со мною имел золотую трость для измерения города и ворот его и стены его... И измерил он город тростью на двенадцать тысяч стадий; длина и высота и широта его равны. И стену его измерил во сто сорок четыре локтя, мерою человеческою, какова мера и Ангела».2 Поскольку Новый Иерусалим, сходящий с неба от Бога – это невеста Христова, Святая Русь, измерение этого святого города есть измерение святости невесты Христовой, степени её готовности к Крестному подвигу. Измерение храма или измерение города Библия трактует как символ неизбежной гибели и в то же время обязательного возрождения. Перед гибелью город измеряется именно для того, чтобы можно было по этой мерке его восстановить. «Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу. Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями...».1 Разумеется, из золота и драгоценных камней никто городов не строит. Здесь речь идёт о том, что Новый Иерусалим построен в сердцах человеческих из ценнейших качеств сознания русских людей, подобных золоту и драгоценным камням.


Агнец Божий посчитал необходимым лично сообщить невесте Своей Благую Весть о том, что уже состоялось на Небесах измерение её праведности золотой тростью, т.е. тростью истины и святости, и она, Святая Русь, достойна стать невестой Агнца, хотя сатана внушал ей, что она греховна и порочна. Агнец Божий пришёл к невесте Своей раньше времени, чтобы предупредить её о коварстве сатаны. Поскольку Жених пришёл до срока, да еще под вымышленным именем, Бракосочетание не могло состояться. Тем не менее, Мышкин-Христос сделал Настасье Филипповне предложение, на которое она после мучительных колебаний согласилась. Князь Мышкин, видя, что Настасья Филипповна уходит к Рогожину-сатане, и зная, что она идёт на осознанную смерть, проявил человеческую слабость, как когда-то Иисус Христос, воззвавший к Отцу накануне Своих крестных мук. «И отошед немного, пал на лице Своё, молился и говорил: Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты».2 Вот и теперь Он желает, чтобы невесту Его миновала чаша сия, хотя и знает, что Бракосочетание всё равно не состоится, ибо нож уже приготовлен. Князь Мышкин оставляет за Настасьей Филипповной возможность выбора.

Готовясь к свадьбе, Настасья Филипповна примеряет земной свадебный наряд, белое платье, украшенное разноцветными лентами и бриллиантами, и, увидев себя в зеркале, ужаснулась. «Что ж я делаю! что я делаю! Что я с тобой-то делаю! – восклицала она, судорожно обнимая его ноги».3 Испугалась она не за себя, а за Мышкина-Христа. Дело в том, что венчаться они должны были в обычной земной церкви, т.е. в Церкви Нового Завета. Но это значит, что конец царства сатаны на земле откладывается на неопределённое время, ибо Христос не может вступить во владение земным царством, пока не будет заключен Вечный Завет между Богом и человеками, который возможен только как Бракосочетание Агнца Божия с невестой Своей в Церкви Вечного Завета. Но этой Церкви Божией на земле пока нет, она есть только на Небе. Туда и нужно попасть, прежде чем венчаться с Агнцем Божиим. Но попасть на Небо можно только через смерть. Осознав это в трагическую минуту внезапного озарения, Настасья Филипповна бежит из-под венца к своему палачу, чтобы заменить земное свадебное одеяние на погребальный белый саван, который есть виссон чистый и светлый, белые одежды праведников. «Но он уже пригляделся, так что мог различать всю постель; на ней кто-то спал, совершенно неподвижным сном... Спавший был закрыт с головой белой простыней... Кругом в беспорядке... разбросана была снятая одежда, богатое белое шёлковое платье, цветы, ленты... На маленьком столике, у изголовья, блистали снятые и разбросанные бриллианты. В ногах сбиты были в комок какие-то кружева, и на белевших кружевах, выглядывая из-под простыни, обозначался кончик обнаженной ноги; он казался как бы выточенным из мрамора и ужасно был неподвижен».1


Смерть есть спасение, ибо смерти нет дня того, кто верит Христу. В духовном поединке с невестой Христовой сатана потерпел жестокое поражение, сражённый её красотой, телесной и духовной. Как и было сказано, красота спасла мир. Потрясённый до глубины души красотой невесты Христовой, сатана впервые ужаснулся содеянному злодеянию и пожелал вернуть её Спасителю, ибо знал, что в Его власти победить смерть. Но Спаситель не спешит оживлять погибшую, продлевая муки раскаяния, внезапно обрушившиеся на сатану, в результате чего сатана потерял всю свою дьявольскую силу и был пленён на некоторое время (по Писанию, на тысячу лет), покуда его разрушительная сила не восстановится частично, но полностью она не восстановится уже никогда.

Христос, взойдя на Голгофу Иерусалимскую, искупил грехи людей. Невеста Агнца Божия, взойдя на русскую Голгофу и победив с помощью Христа сатану, искупила грехи Церкви Божией, Ветхозаветной и Новозаветной. Смертию смерть поправ, она вознеслась на Небо, прямо к престолу Бога, где и состоялось Бракосочетание Агнца Божия с невестой Своею в Небесной Церкви Вечного Завета. После этого она, воскресшая и ещё более прекрасная, нисходит на землю в виде Нового Иерусалима, Града Господня, и становится Святое Святых Всемирной Церкви Вечного Завета, земной и одновременно Небесной, Церкви третьего тысячелетия, где и Господь пребывает.

Но это – в будущем. Пока же князь Мышкин, живое воплощение Христа, нашёл приют и покой в лечебнице для душевнобольных. Но это не значит, что Христос мог, не вынеся земных испытаний, выпавших на Его долю, оказаться пациентом психиатрической лечебницы, забыв Себя, Отца Своего и невесту Свою. На самом деле произошло следующее: выполнив миссию по нейтрализации сатаны, Христос вместе с невестой Своей покинул землю, оставив здесь Своё Тело – Новозаветную Церковь. Именно это мистическое Тело Христово, покинутое Господом, воплощает душевнобольной князь Мышкин, над которым плачет Елизавета Прокофьевна. Это – плач по Новозаветной Церкви, время которой прошло и она, безнадежно больная, тихо доживает свои дни, вызывая в людях святое сострадание, очищающее душу, но уже лишенная способности повести их в Царство Небесное. Достоевский даёт понять, что психиатрическая лечебница, где «заживо погребено» Тело Христово, – это не только тихий уголок в Швейцарских Альпах, но и вся христианская Европа, охваченная тихим помешательством, которое, однако, может стать и буйным, проявляющимся в революциях и войнах, где христиане будут убивать друг друга. Поэтому Елизавета Прокофьевна решительно протестует против увлечения Европой, охватившее светское общество России, тоскующее по щедротам европейской цивилизации. «Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И всё это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, всё это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните моё слово, сами увидите».1


Спаситель уже сделал Свой выбор и Вечный Завет Бога с человеками заключён, скреплённый кровью, пролитой Агнцем Божиим на Голгофе Иерусалимской, и Святой Русью, невестой Его, пролитой на русской Голгофе. Вечный Завет – это Брачный Контракт, заключённый между Господом и Святой Русью, навечно породнивший человечество с Богом и приглашающий все народы мира стать подружками Святой Руси, чтобы вместе с ней войти на Брачный пир в Царство Небесное. Мир человеческий пока этого не осознал, поскольку Брачная Вечеря ещё не состоялась. Но уже назначен день и час её, несколько отдалённый, чтобы дать возможность Святой Руси собрать вокруг себя народы мира, которые пока ещё остаются «неразумными девами», и привести их на Брачную Вечерю в качестве новых подружек Невесты Христовой. Иисус Христос пожелал, чтобы все народы были спасены и вошли в Царство Божие, которое установится на земле, навечно соединённой с Небом.

Достоевский ничего об этом не говорит, но не потому, что этого не знает. Просто время «последних истин» ещё не пришло. Достоевский настаивает, что невысказанное будущее Слово, последняя и окончательная истина будет высказана Россией, невестой Христовой, которая призвана Богом спасти мир.



1 Пономарёва Г.Б. Достоевский: Я занимаюсь этой тайной. М., 2001, с. 142.

1 Белов С.В. Фёдор Михайлович Достоевский. М., 1990, с. 142.

1 Откровение, гл. 5, ст. 5.

1 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 74 – 75.

1 Д. и Н. Зима. Тайна имени. М., 2003, с. 382.

1 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 17.

2 Там же, с. 213.

1 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 522.


1 Бытие, гл. 22, ст. 13.

2 От Матфея, гл. 10, ст. 39.

1 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 75 – 76, 79.

1 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 532.

1 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 158 – 159, 163.

1 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 161.

1 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 207.

1 Протоиерей Александр Мень. Читая Апокалипсис. М., 2004, с. 151.

2 Откровение, гл. 21, ст. 1.

1 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 524.

2 От Луки, гл. 23, ст. 35.

3 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 209 – 210.

1 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 159.

2 Откровение, гл. 21, ст. 9 – 10, 15 – 17.

1 Откровение, гл. 21, ст. 18 – 19.

2 От Матфея, гл. 26, ст. 39.

3 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 567.

1 Достоевский Ф.М. Идиот. М., 1981, с. 581.

1 Достоевский Ф. М. Идиот. М., 1981, с. 589.