shkolageo.ru 1 2 ... 45 46

Алексей Михайлович Ремизов

Избранные произведения





Ремизов А. М.

Избранные произведения. / Предисл. М. Козьменко; Состав., примеч. М. Козьменко, И. Кашириной; Худож. А. Свердлов. Д. Шоткин. – М.: Панорама, 1995. – 432 с. – (Библиотека «Русская литература. XX век»).

ISBN 5-85220-453-6


Scan, OCR, spellcheck: сд SDer4@Yandex.ru


Аннотация



Алексей Михайлович Ремизов (1877—1957) – самобытнейший мастер русского слова, «Лесков XX века», друг Блока и Гумилева, человек с необыкновенно развитым, многогранным воображением и чисто художественным типом мышления. Книга избранных произведений А. М. Ремизова предлагает читателю встречу с живой основой родного языка в оригинальных и выразительных циклах сказок «Посолонь» и «К Морю-Океану», волшебных рассказах, повестях «Неуемный бубен» и «Петушок», а также в неиздававшемся ранее в России соннике «Мартын Задека».


А. М. РЕМИЗОВ

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ




ДВОЯКАЯ СУДЬБА АЛЕКСЕЯ РЕМИЗОВА


Долгая жизнь Алексея Михайловича Ремизова (1877—1957) удивительна тем, что она в буквальном смысле этого слова состоялась как «жизнь в искусстве». Его бытовое поведение (причудливая манера одеваться, любовь к всевозможным розыгрышам, почерк, имитирующий древнерусскую скоропись, сказочный антураж его рабочего кабинета) и даже его физический облик казались современникам продолжением его стиля. Его страсть к писательству была воистину неутоляемой. Когда не было возможности печатать книги, он делал их сам, «от руки», создавая каллиграфические шедевры, единственные в своем роде манускрипты XX века (кажется, что их автор – писатель, художник и переписчик в одном лице – и не подозревает о существовании типографского станка). В последнее десятилетие его жизни, когда появлялись хоть какие-то деньги, они все уходили на издание новой книги (обычный тираж которой был 300 экземпляров).


Со временем и темы ремизовских сочинений сосредоточиваются вокруг двух центров: чужая книга, которую он перечитывает, пересказывает, переписывает по-своему, и собственная биография – биография книгочея, писца вороньим пером (воронье, а не гусиное – по бедности).

Казалось бы, этот ограниченный мирок подслеповатого чудака, эдакого Башмачкина от литературы (образ, во многом спровоцированный самим Ремизовым) должен проходить в истории русской словесности по разделу диковинных раритетов. Однако со временем становится все более и более ясным, что Ремизов был одной из самых репрезентативных, «показательных», «представительных» фигур в отечественной культуре XX века. В его непривычных и нерасхожих писаниях, как выяснилось, сконцентрирован самый дух искусства нашего века. Имя его все чаще ставится рядом с именами Джеймса Джойса, Андрея Белого, Франца Кафки.

Этот парадокс во многом связан с литературной судьбой Ремизова. В своих многочисленных воспоминаниях сам он представлял ее как цепь смешных и драматических казусов, безуспешный ряд попыток выразить себя, каждая из которых наталкивалась на непонимание окружающих или «случайность», очередную злую усмешку судьбы.

Н. В. Резникова, один из добрых гениев ремизовской старости, опекавшая слабого и болезненного писателя, небезосновательно замечает, что «образ, который Ремизов создавал о себе в течение всего своего писательского пути: образ непризнанного, отталкиваемого, гонимого жизнью и людьми человека», во многом противоречил той высокой оценке, которую получало его творчество в разные времена (особенно в последний период жизни со стороны французской литературной элиты) 1. Согласно тонкому наблюдению той же Резниковой, писатель сделал свою непризнанность «как бы своим стилем» 2.

Думается, что и обстоятельства его литературного бытия, и подлинный образ этого загадочного и чудесного художника во многом проясняются, если совместить собственно биографический ракурс его судьбы с миром его книг. Тем более, что сам Ремизов подсказывает нам этот путь в своей мемуаристике.


Ремизовская книга «Подстриженными глазами» (1951) посвящена впечатлениям детства. Именно там писатель усматривает истоки своего особого виденья мира. Воспоминания поражают зоркостью ремизовской памяти, через семьдесят лет воссоздающей во всей полноте зримость, пластику и аромат реалий его московского детства. И вместе с тем, книга «Подстриженными глазами» одновременно является сложным фило-софско-эстетическим построением, в котором как бы реконструируются «протосюжеты» и «первообразы» всего ремизовского творчества. Символичной становится близорукость маленького Алеши, обнаруженная случайно, на уроках рисования. Мальчик никак не мог сделать рисунок с натуры, вместо кубов и пирамид на листе бумаги возникали несообразные чудовища. Но «подстриженные глаза» оказываются признаком ущербности только для окружающих, свято верящих в евклидову трехмерность окружающего мира. Для Ремизова-писателя они есть знак избранности, некий дар судьбы, позволяющий видеть «по ту сторону вещей»: «Если пристально вглядываться в какой-то предмет, то этот предмет или фигура начинают оживать, вот что я заметил: из него как будто что-то выползает, и весь он движется. Я рисовал этих движущихся «испредметных» – с натуры» 3.

Московская живая речь, усвоенная в детстве, становится тем исходным пунктом, от которого ведет свое начало пожизненная тяжба Ремизова с языками и стилями русской литературы (причем не только современной, но всего послепетровского периода: «...это укрепило во мне мое народное произношение – ясную русскую речь, перенятую от кормилицы, няньки, най-деновских фабричных, всехсвятских огородов. И когда уж в Петербурге я очутился в литературных кругах, меня поразила и бедность словаря, и неправильность речи» 4. Но важнее всего то, что именно детские впечатления становятся решающими в формировании двух полюсов, между которыми будет колебаться ремизовское восприятие жизни, «огорчением против мира», безнадежно-пессимистическим сознанием ущербности земного человеческого удела и «веселостью духа», радостным удивлением перед Божиим миром и – как выражение этого восторга – скоморошеским озорством, «безобразиями», балагурством, игрой.


В очерке Н. В. Резниковой весьма лаконично и точно охарактеризованы биографические истоки «огорчения»: «Алексей Ремизов с детства был необычайно одарен: редкая память, способность к наукам (математика и естествознание), богатая фантазия, страсть к чтению и рисованию, исключительный музыкальный слух и редкий голос, участливое отношение к боли и страданиям людей и животных. Но детство его проходило в довольно мрачной обстановке при полном безразличии окружающих; мать во всем в жизни разочаровалась и бросила мужа. Она находила утешение в алкоголе и в чтении, на целый день запиралась в своей комнате: читала и пила. Детям часто приходилось слышать крики становившейся невменяемой женщины. Ее братья, Найденовы, у которых она жила, были культурные, но душевно сухие и далеко не бескорыстные люди. Состояние сестры: ее приданое, которое после ее ухода, вернул ей муж Михаил Алексеевич Ремизов, и, после его смерти, часть наследства, принадлежавшего детям, попали в руки Найденовых. Все необходимое для жизни Марьи Александровны, ее детей и прислуги покупалось «на книжку». В годы студенчества Алексей Михайлович не имел даже минимальных карманных денег».

Эта сторона детства выплеснулась на страницы двух первых романов писателя – «Пруд» и «Часы» (оба – 1908). Неслучайно И. А. Ильин, который в своем очерке о Ремизове весьма высоко оценивает его творчество, называет «Пруд» «эпопеей зла» и считает, что весь ранний период ремизовского творчества окрашен «черновидением» 5.

Однако дебютом Ремизова стала книга, отражающая противоположный полюс его виденья – сборник сказок «Посолонь», опубликованный в 1907 году. Первая книга была удивительно светлой и солнечной. Будто не было у писателя позади не только сложного детства, но и последующих драматических жизненных коллизий: увлечения в университете политикой, закончившегося арестом и ссылкой (Вологда, Усть-Сысольск, Пенза), скитаний по югу России ввиду запрета жить в столицах (Одесса, Киев, Херсон).


Добившись, наконец, в 1905 году разрешения переехать в Петербург, Ремизов сразу же включается в бурную жизнь литературных кругов. Этому способствует и работа, которую нашли ему друзья, – управляющий делами («домовой», по определению самого писателя) журнала «Вопросы жизни» – одного из центров русской философской и художественной мысли тех лет. Ремизов завязывает дружеские отношения с В. В. Розановым, А. А. Блоком, Вяч. И. Ивановым, Л. И. Шестовым, 3. Н. Гиппиус, К. А. Сомовым, Г. И. Чулковым и многими другими заметными деятелями Серебряного века. Его произведения появляются в альманахах «Северные Цветы» и «Шиповник», журналах «Вопросы жизни», «Золотое Руно» и других периодических изданиях. Он постоянный посетитель наиболее знаменитых петербургских литературных салонов второй половины 1900-го – начала 1910 гг.

Но при внешней вовлеченности в этот бурлящий водоворот Ремизов очень рано осознает свой особый путь в литературе. Симптоматичен в этом отношении эпизод, связанный с самым первым его произведением, написанным еще в тюрьме (о нем он вспоминает в одном из писем к Кодрянской): «Еще хочу помянуть «Шурум-Бурум», 1897 год. Многолистная тетрадь с тюрьмы. Словесные выражения моих палящих чувств. Эту тетрадь я отдал Брюсову, не рассчитывая что возьмет. Через год Брюсов мне ее вернет с памятными словами. Парчевый лоскут на сером сукне. Я понял, Брюсов хотел сделать прозу как конструкцию без всякого цвета, без всяких завитушек – не напоенное слово, сухое, точное. В дневнике XI. 1902 г. В. Я. Брюсов запишет «маньяк». Как верно сказано: моя одержимость, словесная страсть никогда не гасла и не остывала. В жизни я слежу как звучит, слово для меня первое» 6.

Характеризуя вступление свое в литературу, Ремизов вспоминал: «Лимонарь» и «Посолонь» обратили на себя внимание академика Алексея Александровича Шахматова. По его совету я послал книги в Академию наук на «соискание» академической награды. Ближайшие к Шахматову были убеждены в успехе. Но президент Академии наук в. к. Константин Константинович, К. Р., автор «Царь Иудейский», мое ходатайство отклонил, поставя свою резолюцию на «Посолонь» и «Лимонарь» – «не по-русски-де написано». Трудно было поверить. С ведома Шахматова я послал повторные экземпляры. Пушкинскую серебряную медаль присудили Поликсене Сергеевне Соловьевой (Allegro) за книгу стихов» 7.


Сочувствие ремизовским поискам возникало со стороны ровесников – это были писатели, представляющие новую волну символизма – А. Блок, А. Белый, Вяч. Иванов, Г. Чулков, М. Волошин, а также близкие к Ремизову художники из объединения «Мир искусства» (прежде всего – Л. Бакст и К. Сомов).

Так, младосимволист, «соловьевец» А. Белый хотел бы видеть в нем своего союзника, одну из фигур, характерных для нового этапа символизма, нацеленного, по его мнению, на преодоление декадентства. В своей рецензии на «Посолонь», рассуждая о приходе на смену ему «коллективного индивидуализма», А. Белый писал: «Наконец существуют попытки найти в глубочайших переживаниях современных индивидуалистов связь с мифотворчеством народа. Индивидуальные образы народного творчества (мифология) оживают вновь перед ними, находят отклик в их душе. К таким писателям принадлежит А. Ремизов». Удивительная смысловая и образная насыщенность «Посолони» и тесная связь ее со сказочно-мифологической традицией позволили А. Белому говорить об особой природе творчества писателя, раздвигающего границы прежних, преимущественно отстраненно-этнографических подходов к фольклору. Ибо А. Ремизов вкладывал в старинные образы славянской мифологии «тот эзотеризм переживаний, который никогда не расцвел бы так пышно, если бы перед ним не прошли мы период чистого индивидуализма. В глубине своей личности находит он старых богов» 8.

Отзыв Максимилиана Волошина был попыткой выявить глубинно-личностные механизмы ремизовского мифотворчества. М. Волошин проницательно указывал на игровое начало сказок, на способность писателя в буквальном смысле вживаться в мир древних обрядов и детской фантазии. Волошин искал камертон к «Посолони», во многом исходя из своеобразия личности автора этой книги, он описывал его необычную внешность и оригинальный быт, устанавливая при этом связь между его творческим и житейско-приватным самовыражением. «Детские игрушки – это древнейшие боги человечества... Безжалостно должна была жизнь преследовать человека для того, чтобы его заставить искать покрова и защиты у этих древних загнанных богов, которые в благодарность открыли ему так много первозданных мифов и первобытных тайн, скрытых в человеческом слове. И сам Ремизов напоминает всем существом своим такого загнанного, униженного бога, ставшего детской игрушкой» 9.


Для самого Ремизова сказки действительно оказываются средством преодоления тех кризисных начал в искусстве, о которых писал Белый. «Посолонь» становится выразителем существеннейшего начала в ремизовской поэтике, отражающего его тяготение к фольклорной традиции, к творчеству средневекового типа, анонимному и практически безразличному к «литературной собственности». В своем письме в редакцию «Русских ведомостей» (сентябрь 1909 г.) он выдвигает целую программу для авторов-«неомифологов», близкую к концепции соборности искусства Вяч. Иванова 10 (подробнее об этом см. в коммент. к «Посолони» в наст. изд.). Во многом этой программе он был верен на протяжении всей своей жизни, постоянно возвращаясь к пересказам и переложениям сказок, легенд, памятников древней словесности.

Важно и другое. «Посолонь» – самая светлая, жизнеприемлющая, «прекрасно-добрая» книга Ремизова – навсегда останется в творчестве писателя своеобразным источником излучения «детскости», в той или иной степени проницающей фактически любое ремизовское произведение. Сказочные персонажи-игрушки будут сопровождать писателя всю его долгую жизнь, их свойствами и именами станут наделяться знакомые писателя. В одной из позднейших его книг – «Мышкина дудочка» – посоленное «чаромутие» и «веселость духа» проецируются на жизнь обитателей дома на парижской улице Буало, места последней прописки Ремизова.

Молодой Ремизов подхватывает и расширяет принципы «неомифологической» литературы (Д. Мережковский, Ф. Сологуб, А. Белый). Судьбы современников, русских людей, живущих на рубеже двух веков (и на сломе двух культур), нерасторжимо связаны для него с самыми глубинными пластами российской истории. По верному наблюдению современной исследовательницы, «самого себя Ремизов воспринимал как носителя коллективного народного сознания, писателя, синтезирующего в своем творчестве различные срезы единой русской культуры, развивавшейся от фольклора до современной индивидуально-авторской литературы как единое целое» 11.


Именно в «Посолони», в глубине язычески темных времен берет свое начало ремизовская историософия, в ней реставрируется древнее мифологическое мировиденье, дана своеобразная утопия, характеризуемая гармоничным единством человека и природы. Конституирующим признаком этой утопии является «доличностный» характер восприятия мира: поэтому основной моделью для сюжетов и образов сказок становятся детские игры («выродившиеся у взрослых обряды») и игрушки (в которые, по замечанию Волошина, превратились «старые боги»).

Осознание себя «я», личностью, «повзросление» оказывается в этой историософской модели трагическим рубежом человеческой истории, совпадающим с христианизацией мира. Однако для средневекового русского сознания еще характерно одновременное обращение и к новым и к старым истокам. Описывающая этот этап «духовной эволюции» книга апокрифических легенд «Лимонарь» проникнута двоеверием и богомильством – ересью, возникшей внутри христианства в XII веке и признающей управляющее миром равновесие между силами добра и зла, между дьявольским и божеским (аналогом богомильства в декадентской и отчасти символистской литературе и искусстве являются манихейские этические тенденции).

Неоднозначность, внутренняя сложность, «расколотость» национального сознания весьма существенна и для современного Ремизову фольклора, переложением которого является книга сказок «Докука и балагурье» (1914). Ремизовская историософия во многом опирается на изыскания русской фольклористики, медиевистики и этнографии второй половины XIX – начала XX века (Веселовский, Афанасьев, Потебня, Аничков и др.). Однако Ремизов экстраполирует исторически локальные наблюдения и концепции этих исследователей, а потому модели средневековой (в фольклористике – народной) культуры становятся архетипами национального сознания в целом. Поэтому ремизовская метафизика истории включает и современный этап, и даже способна прогнозировать развитие грядущих трагических катаклизмов. Драматический мир универсалий, восходящих к древнерусской мифологии, явлен и в произведениях, повествующих о современной России («Часы», «Пруд», «Крестовые сестры», «Пятая язва» и др.). Подобно другим писателям-«неомифологам», Ремизов расширяет этот круг мифологем за счет образов и мотивов, почерпнутых из позднейшей литературы (прежде всего – у Гоголя и Достоевского). Таким образом, реальность и надреальность оказываются в его произведениях взаимопроницаемыми вполне в духе принципов символистской литературы (с которой Ремизов постоянно соприкасался, не разделяя, впрочем, мистико-метафизической концепции двоемирия и скептически относясь к жизнестроительским ее устремлениям, к идеям революции духа, возможности изменить мир посредством религиозно-мистического преображения личности).


Этот скепсис определяется ремизовской концепцией человека, близкой к экзистенциалистской «философии трагедии» Льва Шестова. Трагедия конечности человеческого существования усугубляется у Ремизова убежденностью в раздвоенности человеческой природы (имеющей истоки, скорее всего, в средневековых представлениях, а также почерпнутой из художественной антропологии Гоголя и Достоевского). Крайним выражением этого комплекса идей и настроений раннего Ремизова становится формула «Человек человеку бревно» («Крестовые сестры», 1909).

Исходя из своих представлений о предопределенности национального характера и сложности человеческой натуры, Ремизов размышляет о судьбе России. Наиболее полно эти трагические раздумья отразились в повести «Пятая язва» (1912). Герой повести – провинциальный следователь Бобров, отчаявшийся в своих попытках восстановить законность на русской земле и потому отказывающийся «быть русским», пишет странное сочинение – «обвинительный акт» всему русскому народу. Но предъявленный обширный перечень обвинений в чудовищных преступлениях (материалом для которого служат и древние летописи и уголовная хроника из вчерашней газеты) оказывается недостаточным основанием для приговора целому народу. Собственная малая вина Боброва перевешивает в его тяжбе со страной, в которой он, со всей своей неукоснительной честностью, оказался лишним, «отпадшим»; единственная его судебная ошибка становится тем метафизическим толчком, за которым следует падение и гибель. Кульминацией этой схватки видимого абсурда и здравого смысла становится духовный поединок Боброва со своим антагонистом – носителем иррациональной органики народной жизни старцем Шапаевым, в котором «законник» и «немец» терпит полное поражение.

Ремизовские тревожные предчувствия стали сбываться в период первой мировой войны. Война принесла, вместе с материальным оскудением, оскудение моральное, разлад в людских душах. Об этом – книга «Среди мурья» (1917), в которую вошли произведения 1914—1916 гг. Причина начавшихся распада межчеловеческих связей и инфляции душевности и добра – в войне, в «том страшном человеческом, но не по-человеческому заваренном деле, к которому ни человеку, ни зверю немыслимо привыкнуть». Писатель уже тогда провидел грядущую социально-политическую катастрофу – ведь катастрофа нравственного порядка уже разразилась над Россией; герой одного из рассказов явственно осознает неизбежность будущей трагедии: «И он видел Россию – пожар, и бежит народ, и как последнее, тащат эти огромные черные багры не тушить пожар недоступный, такого так не затушить – воля Божья,– а бежит народ расправляться с теми, с тем, на кого скажет, не крикнет, а только скажет тот вон рыжий всклокоченный мужик, прибежавший за много верст из дальней деревни» 12.


Октябрьскую революцию Ремизов воспринимает как трагический слом тысячелетней российской государственности и культуры («Слово о погибели Русской земли», ноябрь 1917). Некоторое время он служит в Театральном отделе Наркомпроса, участвует в литературной жизни Петрограда. В эти годы Ремизов становится одним из литературных мэтров для нового поколения писателей, влияние его ощутимо в ранней прозе Л. Леонова, К. Федина, Вяч. Шишкова, М. Зощенко, Б. Пильняка и др.

В начале августа 1921 г. Ремизов уезжает (с непродолжительной остановкой в Ревеле) в Берлин, с конца 1923 г. поселяется в Париже, где живет до самой смерти.

Ремизов всю оставшуюся жизнь трагически переживал разрыв с русской землей. Однако его литературная деятельность вне России как ничья другая развеивает миф о творческом кризисе как неизбежном спутнике писателя-эмигранта. Напротив, в двадцатые годы ремизовская проза переживает один из периодов взлета. Осмысление «невиданных перемен» настоятельно требует от писателя нового подхода к слову, в его прозе этого времени возрастает экспериментальное начало, особенно ощутимо выступающее в книгах «Кукха», «Россия в письменах» и «Взвихренная Русь». «Ремизовская «Кукха», – отмечает А. Синявский, – замечательна тем, что содержит не просто портрет Розанова, каким он был, но – портрет стилистики Розанова, которая пародийно и вместе с тем зеркально отражается в стилистике Ремизова» 13. Как писал сам Ремизов о «России в письменах» – это «не историческое ученое сочинение, а новая форма повести, где действующим лицом является не отдельный человек, а целая страна, время же действия – века» 14. Мозаичная картина событий в «Взвихренной Руси» (эпическая хроника, названная А. Белым одним из лучших произведений о революции), перемешанная со сном, лирическим плачем, молитвой, анекдотом, сама по себе, композиционно и графически, передает картину драматического слома эпохи.

«Взвихренная Русь» – первая книга ремизовской автобиографической эпопеи, в которой он стремится охватить весь круг своей жизни – «Иверень» (1897—1905), «Петербургский буерак» (1905—1917), «Взвихренная Русь» (1917—1921), «Учитель музыки» (1923—1939), «Сквозь огонь скорбей» (1940—1943). Мемуарами в традиционном смысле эти книги назвать нельзя: реальные факты переплетены с авторской фантазией, композиция, как правило, не линейно хронологична, а мозаично-непоследовательна, подчинена лирическому импульсу. «Ремизовское автобиографическое пространство включает в себя и осмысление прошлого через документы, и музыкальную партитуру воспоминаний, оркестрованную вокруг «узлов и закрут» жизни, и слияние дневной действительности реальности со снами», – пишет многое сделавшая для выхода в свет ремизовских рукописей итальянская исследовательница Антонелла д'Амелиа 15.


Снотворчество – другая важная линия ремизовского художества, выступающая на первый план в его поздний период. Своеобразное эстетическое завещание писателя – книга «Огонь вещей» (1957) – является уникальным «гипнологическим» исследованием русской литературы (тема снов в творчестве Гоголя, Пушкина, Достоевского, Тургенева и др.) и как бы замыкает литературно-философскую эссеистику Серебряного века, посвященную русской классике.

Тема снов в творчестве самого Ремизова многогранна и неисчерпаема. Сну находилось место во всех жанрах, которые попадали в сферу его писательских интересов: в романе и апокрифе, в мемуарной хронике и театральной рецензии, в пьесе и историко-литературном эссе. Почти для всех ремизовских перво- и второстепенных героев виденье снов – обязательный атрибут их бытования на страницах его книг. Сны – суровая нить, «основа» сюжетоплетения, сны – «окна под землю», в подполье, в подсознание персонажей, все сны судьбоносны и вещи, все – так или иначе – сбываются.

Естественным следствием такого особенного отношения к сновидческой деятельности (во многом совпадавшей для него с деятельностью творческой) явилось выделение сна как оригинального и самостоятельного жанра. В конце жизни Ремизов собрал многие свои сны в книге «Мартын Задека» (1954).

В одном из писем к Н. Кодрянской Ремизов объяснял: «Сказ и сон – брат и сестра. Сказка – литературная форма, а сон может быть литературной формой. Происхождение некоторых сказок и легенд – сон» 16.

Общее между сказкой и сном, по Ремизову – пространственно-временная свобода, не ограниченная евклидовой трехмерностью, чудеса перевоплощения и особая композиционная интонация, сюжетная мелодика, замечательная невнятица мотивов. «Понемногу я стал постигать сонную «несообразность» – стройную по-своему и со своей несообразной последовательностью. Только надо было ничем не смущаться и наловчиться, как оно и привиделось, так и рассказывать от «дура» и «бестолочи» – матери и отца всего сущего. <...> Навострившись на снах, я заметил, что некоторые сказки есть просто-напросто сны, в которых только не говорится, что «снилось», – пишет он в Кукхе» 17.


Мифопоэтическая традиция, отраженная даже в языковых формулах («смертный сон», «спал как убитый» и т. п.), предписывала опаску при соприкосновениях с областями Морфея – критически близкими к областям Танатоса. У самого Ремизова в книге «К Морю-Океану» есть легенда о ведогонях, духах зверей и человеков, исходящих из спящего тела и вольно бродящих в ночи. Ведогони заносчивы и драчливы, и если какой-либо из них будет убит в междоусобной драке, то уже не проснется и его хозяин.

Для Ремизова каналы из океана Сна в царство мертвых обладают свойствами «обратной связи». Поэтому пережившему многих своих именитых друзей-соотечественников старому эмигрантскому писателю было не так одиноко в доме на парижской улице имени Буало. В снах он встречается с близкими ему (и при жизни, и теперь – «при смерти») Василием Розановым, Львом Шестовым, Александром Блоком (с последним – особенно часто). Причем давно ушедшие знакомцы сосуществуют здесь с ушедшими недавно или живыми современниками: К. Мочульским, А. Бахрахом, П. Сувчинским и др. Между прочим, о ремизовском пристрастии видеть своих знакомых во сне (порой – в весьма неожиданных ситуациях) с последующим разглашением (устным или печатным) этих грез в эмиграции ходили анекдоты. Так, рассказывали, что щепетильный Владислав Ходасевич, опасаясь попасть в герои ремизовского сонника, даже специально написал ему: «Отныне я вам запрещаю видеть меня во сне!» 18.

Обилие реальных лиц, известных фамилий, названий улиц и площадей должно было лишний раз подчеркнуть ремизовские утверждения, что сны – «протокольны», представляют собой скрупулезную дневниковую запись «ночных событий». Но обратим внимание на некоторые различия, возникающие в существующих печатных вариантах этих миниатюр. Так, в ранней редакции «Розанчика» (1910) концовка была совершенно иной: свирепые звери, окружившие героя после его слов о розанчике, «пригнули лапы и уснули». В поздней редакции благостность концовки иронически снимается: «пригнули лапы, но не бросаться на меня, а хапнуть розанчик». Могут ли со временем изменяться уже однажды пригрезившиеся сны, могут ли они сниться в новой редакции – типично ремизовская проблема.

Читатель отметит существенное различие между поздними и ранними ремизовскими снами. Ранние сны во многом связаны с характерным для литературы начала века жанром стихотворений в прозе, где главное – не фабула, а единое авторское настроение (сам Ремизов на заре своего писательства перевел с польского цикл стихотворений в прозе Станислава Пшибышевского). По сравнению с более поздними снами, ранние миниатюры – лиричнее и прозрачнее, в меньшей степени связаны с реально существующими людьми, их сюжетная мелодика не строится, как стало позже, на резкой смене одного плана другим. Не столь чудовищны здесь метаморфозы, происходящие с живыми существами и предметами. И почти нет игры со словами, нанизывающей события сна на жесткий вербальный шампур, что подчас вызывает ассоциации с линейно-прагматическими фрейдовскими интерпретациями снов (ср. цепочку «баран» – «Барановская» – «баранки», которую приводит сам автор в предисловии). Разумеется, сходство с Фрейдом чисто внешнее и несет в себе элементы игры и иронии (Ремизову, скорее, ближе Карл Юнг с его теорией сновидений как выражения «коллективного бессознательного»). «Сонник» Ремизова менее всего толковательная книга, ее главный пафос – принципиальная невозможность найти универсальный набор символов-шаблонов, позволяющий расшифровывать любые сны. Лукавые толкования типа «Мочульский всегда снится к дождю» лишний раз подтверждают это. Но весьма жесткая образная конструкция «парижских» снов, выступающая наружу их структурированность несут на себе отпечаток некоего интеллектуального «отстранения», заставляющего вспомнить притчи Кафки (недаром упоминаемого здесь самим Ремизовым) и рассказы Хармса. Именно для поздних снов более характерна важная особенность, на которую обратила внимание в своей интересной и глубокой статье Т. В. Цивьян: в ремизовском сне одновременно накладываются друг на друга непосредственное описание «ночных событий» и – некоторым образом «истолковывающее» – описание структуры самого сна (автометаописание) 19. Другими словами, почти всегда параллельно сосуществуют два ракурса сно-виденья: «изнутри» и «снаружи», спящего и проснувшегося, непосредственного участника и стороннего наблюдателя.


Видимо, в этой изощренности и многоплановости, в изысканных «переплесках яви в сон» и подобных чертах «Мартына Задеки» необходимо искать параллели между поэтикой позднего Ремизова (в равной степени умевшего ценить протопопа Аввакума и Джеймса Джойса) и магистральными путями европейского авангарда. И тогда отнюдь не парадоксальным оказывается воспоминание И. Одоевцевой о том, что он был «единственным русским писателем того времени, которого любили и ценили французы. Они считали его сюрреалистом...» 20.

Среди персонажей «Мартына Задеки» немало французов: отец сюрреализма Андре Бретон, его соратник Поль Элюар («Елюар» в ремизовской транскрипции), мастер изысканной метафоры поэт Рене Шар, сотрудники престижного французского издательства «Галлимар», издатели фешенебельного журнала «Nouvelle Revue française:» Ж. Полан и М. Арлан... Цвет французского авангарда 1930—1950 гг., литераторы, высоко ценившие старого русского мастера, переводившие на французский его непереводимую прозу, скрупулезно анализировавшие его творчество в своих статьях, встречавшиеся с ним в модных литературных салонах и... в его собственных снах 21.

Французские реалии, столь изобильно встречающиеся в «Соннике», свидетельствуют о том, что Ремизов сам чувствует и подспудно указывает своему читателю на глубокие свои связи с европейским авангардом. Под этим углом должны быть прочитаны и поздние ремизовские пересказы наиболее значительных памятников нескольких тысячелетий русской и мировой культуры («Тристан и Исольда», «Савва Грудцын», «Круг счастья» и др.), которые несут в себе переосмысление древних и вечных сюжетов в свете трагической истории XX столетия.

В последние годы, по воспоминаниям учеников и знакомых, полуслепой Ремизов часто жаловался на одиночество и заброшенность, бедность и безызвестность. Письма Ремизова Н. В. Кодрянской полны сетований на трудности жизни, болезни и страхи. Однако сквозь эти «лейтмотивы судьбы» прочитывается и другое: каждодневные посещения друзей – Резниковых, Андреевых, Черновых и многих других, которые обеспечивали главное – возможность для слепнущего писателя «читать», т. е. слушать чтение книг, и «писать», т. е. диктовать свои новые произведения. Поражает истовость Ремизова-сочинителя в последние годы, в последние месяцы, в последние недели его жизни – как много еще нужно было ему успеть. Сквозь описываемые трудности существования (эмигрантского и стариковского) проскальзывают упоминания и об отблесках парижской славы: об очередном приглашении выступить по радио с чтением своего произведения, об участии в литературных вечерах русской эмиграции и в приемах французской литературной элиты, о фотосъемке для ведущих литературных журналов.


Один из его постоянных посетителей, Александр Бахрах так вспоминает последние годы писателя: «Не могу забыть, как среди всей внешней неорганизованности его жизни, среди всех ее повседневных трудностей он как-то в случайном разговоре воскликнул: «Боже, как я богат!». В этих словах не было ни позы, ни иронии. Он действительно считал себя богатым той ревниво им охраняемой творческой свободой, богатым нежеланием подчиниться жизненной прозе, богатым неспособностью идти навстречу читателю, хотя бы в какой-то крошечной степени заискивать перед ним» 22.

В 1976 году, почти через двадцать лет после смерти Ремизова, в Париже состоялась выставка современного русского искусства. Она задумывалась как одна из самых представительных экспозиций авангардной живописи нашего времени. И рядом с блестящими художниками-нонкомформистами, эмигрировавшими из России или живущими в то время в СССР в условиях полуподполья и эстетической изоляции, в залах Дворца Конгрессов висели рисунки Алексея Ремизова. В «любительских» графических листах писателя, согласно всем историям литературы принадлежавшего «веку минувшему», профессионалы разглядели эту свободу – единственное качество, гарантирующее прорывы в искусство будущего.


М. Козьменко



следующая страница >>