shkolageo.ru 1 2 ... 5 6

Введение



Беслан стал нашим российским 11 сентября — национальной катастрофой, испытавшей народ и власть на нравственную прочность. Народ это испытание выдержал. Власть — нет. Она произносит общие, полные фальшивого пафоса фразы о борьбе с мировым терроризмом и прячет глаза, когда жертвы Беслана, очевидцы, журналисты и честные политики задают ей конкретные и простые, казалось, вопросы. Кто устроил подрыв здания школы, с которого и началась бойня? Кто отдал приказ о штурме, во время которого и погибло большинство заложников? В чью голову пришла мысль бить по школе из танковых орудий и поливать ее из огнеметов? Прошел год, а официальных ответов на эти (и многие другие, аналогичные) вопросы нет и картина происшедшего в Беслане до сих пор полностью документально не восстановлена, хотя на месте событий работала не одна представительная, высокопоставленная комиссия.

То есть, наверняка, картина-то восстановлена и ответы на все вопросы сложены в каких-нибудь особых, совершенно секретных папках, доступ к которым откроется лет эдак через несколько десятков, как это водится в нашей стране. И тогда страна узнает своих антигероев — высокопоставленных представителей армии, спецслужб, гражданской власти, отдававших преступные приказы, а потом в панике заметавших следы.

А пока страна довольствуется тем, что знает своих героев — тех бесланских подростков, матерей, стариков, которые не просто выжили в этом аду, в который превратился школьный спортзал, но помогали друг другу выжить. А потом еще — когда в дело пошли огнеметы и танковые снаряды — спасали друг друга под перекрестным огнем то ли своих, то ли чужих. Вот эти люди — и тысячи других жителей Беслана, кого лично миновала чаша сия, но у кого в спортзале оказались близкие, — доказали, что народ наш, в отличие от власти, стоящий. Замечательный народ. Я помню свое собственное главное впечатление от Беслана: никакой злобы и ненависти, никакого остервенения и жажды мести не было в этих людях, потерявших в одночасье своих детей, а порой и всю семью.


Страна знает об этих людях благодаря журналистам. Их там побывало немало. В том числе журналисты «Совершенно секретно» и «Версии». Все, кто побывал в те дни в Беслане, домой вернулись другими людьми.

После 11 сентября американская нация, пережив тра- гедию, испытала душевный подъем и чувство колоссального единения. Народ гордился своей властью, которая помогла пострадавшим людям, восстановила все до единого имена погибших, провела тщательнейшее расследование, выявила преступников и пустилась за ними в погоню по всему миру. От наказания не уйдет никто, можно быть уверенным. После 11 сентября в Соединенных Штатах не произошло ни единого теракта.

После бесланского сентября пути российского народа и власти окончательно разошлись. Люди окончательно поняли, что власть их не защищает и что им не на кого уповать, кроме самих себя. Они — часто, возможно, даже не отдавая себе в этом отчета, — стали презирать эту власть. Жалок был уход в отставку, с почти годичным опозданием, одного из многих ответственных за Беслан, североосетинского президента. В отличие от Америки, после нашего «черного сентября» теракты в России продолжаются.

После Беслана окончательно разошлись с властью и пути честной российской журналистики. В этом смысле Беслан для многих из нас был не только человеческим, но и профессиональным рубежом. Поэтому эта книга, в которой собраны наши личные впечатления и попытки осмысления того, что произошло год назад в небольшом осетинском городке, — в известном смысле итог пути журналистов «Совершенно секретно» и «Версии». Хотя это, конечно, лишь факт нашей собственной биографии.


Леонид ВЕЛЕХОВ

Итак, 1 сентября. Спустя несколько часов после захвата школы № 1 в Беслане информация, которая до этого шла с ремарками «предварительная», «неподтвержденная», приобретает статус официальной. Мы свя-зываемся с администрацией президента Осетии. Там говорят только то, что в школе действительно есть террористы, но уточняют: пока рано делать выводы об их количестве и числе заложников. Также появляются сведения, что школу захватили 17 террористов, среди которых есть женщины-смертницы с поясами, начи- ненными взрывчаткой.


А глава пресс-службы МВД Северной Осетии Исмель Шаов сообщает, что террористы вышли на связь и в ближайшее время готовы выдвинуть свои требования к властям. Чуть позже в теленовостях говорят, что террористов — 25, они вооружены гранатометами и стрелковым оружием. Заложникам приказывают выбросить сумки, фотоаппараты и мобильные телефоны. Террористы угрожают взорвать здание в случае штурма. Школу № 1 оцепляют ОМОН, СОБР, подразделения внутренних войск и милиции.

13.20. Становятся известными две цифры: 600 и более 100 заложников, которые, строго говоря, друг друга не исключают. И 600 человек, и даже 1000 — это, безусловно, тоже более 100, просто «более 100» звучит не так страшно. В это же время говорится о том, что с бандитами налажен контакт, ведутся переговоры, террористы требуют президентов Дзасохова, Зязикова и доктора Рошаля.


15.00. Информагентства сообщают: боевики — члены «ингушского джамаата», связанного с Шамилем Басаевым. Говорится, что акция проводится по плану бандформирований Шамиля Басаева и Аслана Масхадова.


19.20. Появляется информация, что в Осетию вылетел Леонид Рошаль. О том, где находятся президенты — ни слова. Мы снова связываемся с администрацией Дзасохова и выясняем совершенно необъяснимую вещь: оказывается, контакта с террористами до последнего времени у них не было. То есть бандиты якобы потребовали только Рошаля, встречаться с Дзасоховым или Зязиковым они вроде бы вообще не хотели. Тем не менее, Владикавказ официально заявляет, что теперь переговорный процесс начался, хотя о том, какие именно требования были выдвинуты террористами — ни слова. Их как будто бы просто нет.


23.00. Мы в последний раз за первые сутки говорим с Бесланом. Источник в президентской администрации с гневом отвергает предположение, что в школе может быть порядка 600 детей. 300–350 — цифра окончательная и, по его словам, серьезно пересматриваться не может.

Лишь много позже мы узнаем, как развивались события на самом деле. Что на торжественную линейку в школу № 1 пришло порядка 1200 человек. Что еще в 11.30 утра террористы выдвинули первые требования — выпустить боевиков, арестованных за нападение на Ингушетию, а затем — и вывести все российские войска из Чечни. Что за каждого убитого террориста бандиты обещают убивать по 50 заложников. Что детей выставят в качестве живых щитов около окон школы, а спортзал заминируют. Что отморозки откажутся принимать для заложников воду, пи-щу и медикаменты. Что предложение о посредничестве со стороны старейшин Чечни и Ингушетии будет ими отвергнуто. Что, наконец, в бесланской школе было 1128 заложников, 318 из них погибло. Причем и здесь нет единой цифры. В списках Учительского комитета Беслана заложников насчитали 1180. Трагедия в Беслане еще раз показала, что люди — это простой статистический материал и для террористов, и для власти.



2 сентября наш коллега Володя Воронов добрался до Беслана и воочию увидел, что происходило там на самом деле.

Дорога от аэропорта до Беслана — на всем протяжении пути ни одного поста, ни одного милиционера, вообще ни одного вооруженного человека. Словно пустыня. Въезжаем в город, и накатывает ощущение пустоты: на окраинах все будто вымерло, словно все люди собрались на площади перед ДК, возле оцепления. Очень много вооруженных, но не служивых, в форме, а буквально в домашнем облачении, в тапочках и... камуфляже. Масса небритых мужиков с разномастным оружием — ножи на поясе, у многих пистолеты, а за плечами чего только нет — древние и новенькие охотничьи ружья, старые армейские карабины СКС, автоматы. С утра 3 сентября эти молча-ливые ополченцы (хотя, какие они ополченцы — это родственники тех, кого взяли в заложники) вооружатся еще основательнее, и в их руках будут пулеметы и даже гранатометы. Поистине всеобщее вооружение народа!

Все это воинство почти безмолвно кучкуется в сторонке от гудящей площади. Впрочем, площадь чаще тоже безмолвствует. Время от времени эти мужчины с автоматами и в разгрузочных жилетах решительно, без лишних слов отодвигали в сторону милиционеров и омоновцев, ис- чезая где-то в частных дворах, каких полно вокруг школы. Оцепление — солдаты внутренних войск — ни во что не вмешиваются, молча преграждая путь только журналистам. Какое-то странное оцепление. В чем его странность, осознаю позже: среди сотен растянувшихся вдоль улиц солдат — ни одного офицера! Может, они что-то согласовывали в штабах?

На дворце культуры огромный плакат: «Страсти Христовы». На соседнем доме еще более шокирующий постер: «Кино в ДК. ОБИТЕЛЬ ЗЛА». Рядом еще и «Пираты Карибского моря»... Какая-то фантасмагория, жуть! И кто бы еще пару дней назад мог подумать, что в этот тихий и богатый городок — неофициальную водочную столицу России — придут всамделишные пираты, учинившие натуральную обитель зла?!

Время от времени со стороны школы доносятся одиночные выстрелы и автоматные очереди: террористы, не жалея патронов (видимо, с боезапасом у них проблем нет), прочесывают окрестности беспокоящим огнем. Как бы предупреждая энтузиастов: не вздумайте лезть, мы наготове. Это не перестрелка — ответного огня, разумеется, никто не открывает.


Машинально хочется сравнить то, что вокруг, с «Норд-Остом»: нет, совершенно не похоже! В Москве хотя бы оцепление сделали относительно грамотно, наличествовали признаки хоть какого-то управления и явно вменяемые городские службы. По крайней мере, было ясно: власть в шоке, но она есть. Здесь же власть не ощущается совершенно и никакая — ни местная, ни федеральная. Оцепление рыхлое, солдаты понятия не имеют, что происходит, зачем они тут, и кого пускать через кордоны, а кого — нет. Какие-то вооруженные люди без формы, не показывая никаких документов, просто проходят через кордон, отодвигая солдат в сторону, растерянные милиционеры пытаются освободить в окружившей толпе проезд для беспрестанно снующих туда-сюда крутых машин с мигалками. Армейские саперы просто фланируют среди толпы, словно выгуливая своих рвущихся с поводка овчарок, уже охрипших от лая, на армейских грузовиках с надписью «разминирование» гроздьями висят десятки местных мальчишек, непонятно что пытающихся выглядеть с высоты кабин. Время от времени милиционеры пытаются по-осетински уговорить людей разойтись, хотя бы отойти подальше — в ответ молчание, изредка прерываемое вопросом из толпы к журналистам: «Ну, что там видно? Вон-вон, кто-то пробежал! Посмотри, что там?».

«Там» — на улице Октябрьской, на дальних подступах к школе, совершенно бесцельно маневрирует бронетехника: БТРы въезжают в зону оцепления, выезжают оттуда. Там полно разномастно одетых вооруженных людей, несколько машин «скорой помощи» и пожарных, не считая милицейских и бронетехники — но никакого командо- вания. Все машут руками, кричат друг на друга, кто-то отдает какие-то команды, никто никого не слушает, ничего не выполняет, машины перемещаются рывками, едва не сталкиваясь друг с другом. Опыта военных командировок достаточно, чтобы понять: никакого единого руководства, никакого реально работающего штаба тут просто нет, все растеряны, не знают, что делать, полный управленческий хаос. А ведь идут уже вторые сутки теракта!


Слава богу, пока хотя бы весь этот бардак не перерастает в панику. Нет бьющихся в истерике женщин, нет экзальтации, вообще нет ничего, кроме молчаливого людского круговорота возле ДК. Хотя 1 сентября истерика была. Но все быстро прекратилось, потому что власть в городе взяли суровые бесланские мужчины — те, у кого там жены, дети, родственники, и те, у кого близких там нет. Бесланские мужчины не брали штурмом администрацию или райотделы. Они просто молча (господи, как часто приходится повторять это слово, но это действительно так, потому что молчание людей — вот самый характерный признак тех дней в Беслане) достали оружие с чердаков и из подпола, и пришли — кто к оцеплению, а кто пробрался почти к школе. И это по их мелькающим в садах и углах теням регулярно били боевики.

Всю государственную власть представляли лишь милиционеры в оцеплении, вяло и без энтузиазма пытавшиеся отогнать людей подальше. Негромкий гул толпы перекрывают лишь регулярные гранатометные залпы и выстрелы от школы: ближе к вечеру бандиты стали постреливать еще и из подствольных гранатометов. Слышно, как гранаты рвутся где-то в стороне: то тут, то там. Иногда уши выделяют и другие звуки, глухие и еле слышные. И вдруг доходит, что это стреляют внутри школы. Не сразу, но становится ясно: это, скорее всего, опять расстреливают кого-то из заложников. Эта догадка подтвердится на другой день... Ближе к ночи частота залпов из подствольников усиливается, разрывы слышны чаще — недостатка в боеприпасах террористы точно не испытывают. Краем глаза удается глянуть на школу: тот, кто выбирал для захвата именно ее, явно не дилетант — очень удобное место для огневой позиции, прекрасно контролирует прилегающую местность, очень сложно пробраться незаметно. Другие бесланские учебные заведения для такой обороны явно не столь удобны...

На лавочках группками сидят старики — молча, не переговариваясь друг с другом. Напряженные взгляды, слушают радио из машин, ловят реплики проходящих. Машин вокруг площади вообще очень много, словно съехалась вся Осетия. И почти во всех включено радио, вокруг каждой десятки слушателей, затаивших дыхание. По радио вот уже много часов говорят одно и то же, да и разве можно узнать больше, чем находясь здесь?! Но люди слушают. Из нескольких только что приехавших машин выгружают карабины...


К людям на площади никто не выходит, ничего им не разъясняет — полная неизвестность. Лишь в 18.05, уже после того, как Аушев вывел 26 человек, из ДК выносят микрофон. С бумагой в руке выходит Урузмаг Огоев, секретарь Совета общественной безопасности Северной Осетии. Площадь забурлила: «Да тихо же, люди! Тихо!». Огоев зачитывает списки тех, кого вывел Аушев. Стоявший за его спиной молодой мужчина вдруг заплакал, прикрывая лицо рукой — значит, в том списке не оказалось родного имени. Женщины с окаменевшими лицами, но есть и еще несколько плачущих мужчин. Чтобы мужчина заплакал, да еще и прилюдно — это просто немыслимо на Кавказе! Буквально физически ощущается, как от людской толпы на площади бьет волна ненависти и неприятия — не к говорящему, к власти. Виталий, с которым только что мы познакомились на площади — у него там две дочки, — цедит сквозь зубы: «Если среди вышедших сейчас назовут детей Мамсурова (тогдашний спикер парламента республики Северная Осетия — Алания), я сам подожгу его дом». Не называют — ни Мамсуровых, ни дочек Виталия. А сам он вдруг исчезает, коротко бросив: «Я за пулеметом...».

Гул, что-то говорят, какие-то выкрики, но понять нельзя — на осетинском, разобрать можно только слово «Дзасохов». Стоящий рядом мужчина уходит. Женщина за спиной подсказывает: «Они говорят, почему вы все врёте, почему не говорите правды про наших детей, почему не скажете, сколько там людей по-настоящему». И поясняет: «Город же маленький, мы почти все тут знакомы, как можно скрыть правду? Там же точно больше тысячи — это одиннадцатилетняя школа, три параллели — уже 33 класса, в каждом минимум по 25 человек. Еще столько же пришло родителей и родственников, многие с маленькими детьми, учителя. Откуда же всего 354 заложника?!». Офицер милиции рядом пытается возразить: «Но это только те, чьи имена точно известны». Его резко обрывают грубой фразой на осетинском.

Выкрики уже по-русски: «Почему Дзасохов к нам не выходит, почему он не с нами?! Почему нам не говорят, чего хотят ЭТИ?!».


На «трибуне» ДК группка явно чиновного вида. Молчат. Кто-то выдавливает: «Да что мы знаем, у нас самих там дети, нам тоже ничего не говорят». Никто ничего не знает толком, а тут же оглашаемые совершенно бредовые сводки теле- или радиоканалов вызывают у людей ярость — пока еще тихую. Но чувствуется, что внутреннее напряжение растет, не выплескиваясь: копится. Люди уже хотят знать не только о детях, но и чего там требуют террористы на самом деле, сколько их. Слова, что, мол, террористы требуют вывода войск из Чечни, встречают недоверчивым гулом, когда же упоминают о якобы выдвинутом требовании освобождения ингушей, задержанных во время нападения на Назрань в июне 2004, гул еще больше: «Мы-то тут при чем?! Да выдайте их к черту!». С кем ни поговори, все в едином порыве твердят: нет, у них какие-то другие требования, такие, что просто страшны для власти и неприемлемы, потому их и боятся обнародовать. Из толпы все чаще и чаще доносится: «Раз вы не можете спасти наших детей — отойдите, мы сами с НИМИ разберемся, сами спасем детей!».

Вполголоса по цепочке разносится: ОНИ требовали к себе на переговоры президентов Северной Осетии, Ингушетии — Дзасохова, Зязикова и советника президента РФ Алханова, да еще и доктора Рошаля. Всех, мол, хотят кончить, особенно Рошаля — за «Норд-Ост», а потом затребовать коридор до... Назрани! Внятной информации никакой, слухи рождаются и множатся буквально на глазах, обретая совершенно фантастический облик. Порождая, в свою очередь, все новые и новые слухи.

Офицер с погонами капитана (позже становится известно, что это руководитель пресс-службы республиканс-кого МВД Шаов) уверяет: «Да нет, в том-то и дело, что совершенно непонятно, чего они на самом деле хотят: никаких внятных требований, совсем ничего. То попросили сначала воду, затем отказались ее взять. Вызвали Рошаля — не пускают. Аушев тут вообще случайно: его попросил Мамсуров приехать...».

То, что рассказывают женщины, вышедшие с Аушевым 2 сентября, стремительно разносится по толпе: в школе — настоящий ад, мужчин в первый же день отделили от женщин и детей и почти всех сразу расстреляли. Кого-то убивали прямо на глазах детей: ставили на колени и стреляли в затылок. Потом прошел слух, что две смертницы с «поясами шахидов» собрали вокруг себя нескольких мужчин и подорвались... Капитан милиции неохотно подтверждает — да, вышедшие говорят именно это. Услышав наш разговор, на Шаова тут же накинулись два крепыша чиновного вида, в штатском и камуфляже: «Чего ты им говоришь?! — орут оба в один голос. — Им нельзя ничего говорить!». И мат... Очень большие оказались начальники, генералы...


Освобожденные утверждают, что на их глазах бандиты вскрывали полы в школе, доставая оттуда какие-то упаковки — то ли с взрывчаткой, то ли с боеприпасами. Да и так ясно, что с собой террористы явно никак не могли притащить столько оружия, взрывчатки и боеприпасов. Из толпы время от времени вырывается одна и та же реплика: «Ищут дагестанских строителей. Найдем. Им не жить...».

Кстати, о бдительности. За все время в Беслане наши документы никто ни разу не проверил, и реально пропуском и журналистским удостоверением служила... фотокамера. Да и вообще там никто и ничего не проверял, хотя, казалось бы, можно было предположить, что среди оцепенелой от горя публики могут быть сообщники боевиков. И, как кажется, несмотря на все местные обычаи, можно и должно создать действительно непроницаемое кольцо оцепления — хотя бы и как возле «Норд-Оста». Все возможно, если бы была местная власть. Но эти несколько дней не только мы, журналисты, — вообще никто из бесланцев в глаза не видел хотя бы своего мэра. Впрочем, как оказалось, многие из горожан и не знали, как его зовут...

А вечером 2 сентября город вдруг охватывает паника: в Беслан на полном газу врывается несколько легковушек, из кабин которых доносилось: «В Фарне бои, в Фарн вошли боевики! Басаев идет на Беслан, увозите детей! Взорван мост». Фарн — это совсем рядом. Натыкаемся на гаишников, спрашиваем. Милиционеры, услышав, переглядываются и стремительно кидаются к рации. После короткого радиообмена облегченно вздыхают: «Нет там боев, это «Альфа» там оружие пристреливает и тренируется». — «Нет, не «Альфа», СОБР!» — перебивает его второй милиционер, выразительно прожигая взглядом напарника.

Но слух то ли о боях в Фарне, то ли о тренировке «Альфы», площади перед ДК уже достиг: «Вот, опять все врут! Обещают: штурма не будет, а сами готовятся! Не дадим штурмовать!». В этой готовности трудно было усомниться, глядя на мужчин, молчаливо сжимавших оружие: эти не дадут.

Уже поздним вечером перекусываем в еще работавшем на улице генерала Плиева кафе «Ирбис». Сидели, пытались перешучиваться с красивыми официантками, пока серия разрывов подствольных гранат не громыхнула совсем рядом, за ней еще и еще, да еще и очереди. Что там, было не понять, чтобы узнать, рванули поближе к школе: неужели боевики пошли на прорыв?! Когда помчались, следующая серия разрывов пришлась туда, откуда только что ушли — двух девушек-официанток посекло осколками: одну в брюшную полость, вторую — в кисть правой руки. Правда, мы узнали об этом лишь наутро... То, как оказалось, не прорыв: все тот же дежурный обстрел из школы, чтобы никто и не думал к ней приближаться в темноте.



Ночь пришлось провести на улице — махонькая гостиница напрочь забита. Лишь под самое утро местный житель предложил прикорнуть у него. Громыхало постоянно: обстрел окрестностей велся поразительно стабильно. А утром стало ясно, что вокруг никого, кроме сидящих или спящих на газонах автоматчиков. Солдаты равнодушно провожали нас взором, не пытаясь даже выяснить, как мы тут очутились: раз ходят тут — значит им можно.

Оказалось, оцепление расширили вроде как потому, что ночью гранаты бандитских подствольников стали сыпаться уже в жилом секторе, есть раненые. Но сержант внутренних войск (офицеров в округе, опять же, не видно ни одного на весь батальон!) пояснил: вроде как террористы окончательно запросили коридор до Назрани и им его сделали — отвели бронетехнику, часть солдат. И действительно, брони в этом углу стало поменьше.

А вот оцепление возле ДК неожиданно оказалось мощным: в город, наконец, приехал президент Северной Осетии Дзасохов. К людям на площади, правда, выйти он не пожелал, предпочтя выступить лишь в зале — перед некоторыми родственниками заложников. В ДК пускают, но без фотоаппаратуры: «Ничего не снимать и не записывать!». Записывать, впрочем, было нечего: совершенно пустые и ничего не значащие общие слова — все будет хорошо, ситуация под контролем, мы работаем, ведем переговоры, штурма не будет... Но стоило из зала прозвучать вопросам, почему врут о количестве заложников и чего же на самом деле требуют террористы, как Дзасохов спешно удалился через черный ход. Надо было видеть лица людей, когда они узнали, что Дзасохов скрылся, не пожелав даже хотя бы фразу бросить прилюдно! «Это не мужчина!» — самое мягкое из услышанного, что можно привести.

А потом мы направились в кафе «Ирбис» — узнать про тех самых двух знакомых раненых официанток. И когда мы пришли в кафе, все и началось: «Ирбис» буквально в нескольких десятках метров от школы...

Два или три взрыва, точнее сложно разобрать, громыхнули, как водится, неожиданно — очень мощных и, совершенно ясно, внутри здания. Какое-то секундное затишье после этих взрывов, и тут же неистовый шквал автоматной пальбы. Столь ожесточенный и, это уже было очевидно, взаимно-перекрестной, что в тот момент даже и сомнений не возникло: началось, штурм! Правда, опять же на какой-то миг, мелькнула мысль: «Какое странное время для штурма, разгар дня».


Машинальный взгляд на часы. Но тут, буквально через какие-то секунды после звуков разрывов, в наш дворик вдруг непонятно откуда врывается бегущий мальчишка лет 12–13, в одних трусах, в пятнах крови, в ожогах, с хлопьями какой-то копоти на спине. Ничего не понимая, я просто вскинул фотоаппарат, а по дворику, по стенам кафе в воздухе засвистели пули. Хронометраж событий можно было восстановить уже позже — благодаря цифровой фотокамере: первый кадр бегущего ребенка был сделан в 13.04.

А дети все появлялись и появлялись из какой-то неприметной калиточки в заборе. Второго ребенка, девочку, мужчина вынес на руках точно через две секунды после первого. И всего лишь за первую неполную минуту этого ада мимо нас вышло или было вынесено 14 человек. Потом ровно минутная пауза — и выносят-выбегают еще примерно 20 человек — мальчишки, девочек выносят на руках, три женщины... Все как на одно лицо: в крови, полуодетые, в полном шоке, совершенно ничего не понимающие, еще трясущиеся от ужаса. «Пить, я хочу пить, — еле шепчет девочка на руках у автоматчика. — Мы пили мочу, дайте пить...». Дверь в уже закрытое кафе размолачивают прикладами, вносят туда ребенка и буквально поливают минеральной водой.

Первая мысль: «Во, как классно сработали штурмующие, еще и минуты не прошло после взрывов, а уже столько спасенных...». И вдруг понимаешь: да никакой это не спланированный штурм, а просто какой-то хаос! Укрываемся возле стены от обстрела. Рядом автоматчик, только что принесший девочку. Жадно глотнув воды, говорит, что все началось случайно:

— Там, когда эмчеэсники за трупами пришли, один пацан из зала выпрыгнул и побежал, боевики за ним, дальше непонятно — то ли он подорвался на растяжках, то ли они. И сразу другие дети побежали, а эти суки им в спину огонь открыли, вот наши сейчас детей огнем и прикрывают...

13.19 — на руках выносят старика в шляпе. Он совершенно никакой от пережитого ужаса, мертвой хваткой прижимающий к себе вывернутый наизнанку окровавленный пиджак. Позже становится известно: это Заурбек Гутиев, бывший учитель, ветеран войны. Его пригласили в школу на торжественную линейку, которая затянулась до 3 сентября — его тоже взяли в заложники, и ему тоже пришлось пить мочу. А в пиджаке, как оказалось, награды за войну: специально вывернул его, чтобы террористы их не увидели...


13.26 — в воздухе появились вертолеты — ударный МИ-24 и пара МИ-8. Не стреляют, кружат над школой. Рядом во дворике молоденький лейтенант в авиационной форме: «Там моя мама, Лариса Левченко, учительница географии...». Вечером станет известно: мать лейтенанта жива.

Во дворике уже невозможно находиться: вокруг то ли осколки падают, то ли пули: со стороны школы наш квартальчик накрыли просто предметным огнем. Впрочем, на улице тоже полный хаос. А со стороны школы разрыв следовал за разрывом. По звукам определяется: рвутся растяжки, ручные гранаты, ведется пальба из подствольных гранатометов и — это тоже совершенно четко можно определить — по школе лупят из противотанковых гранатометов — после чеченской войны эти звуки уже ни с чем не спутать. Управляемый штурм это уже совершенно не напоминало.

— Какой штурм?! Там просто мочилово! — орет ополченец и пресекает любые попытки продвинуться к школе. — Оружия! Дайте мне оружие! — заходился в крике уже совершенно невменяемый парень лет 25. — Эй, ты! Зачем снимаешь! Не снимай это! Я же сказал, не снимай!!! — Это орет уже какой-то бешеный мужик с карабином. Перестрелка явственно приближается к нам и доносится совершенно звериный вопль: «Патроны! У нас кончились патроны! Дайте патроны!». Какая-то суета, и буквально через мгновение из соседнего дома уже тащат ящики с патронами, словно арсенал тут в каждом подъезде.

По звукам похоже, что из школы пошли на прорыв: выстрелы зачастили ближе, и прямо над нашими головами, в кронах деревьев, стали рваться гранаты из подстволь-ников. Улицу буквально выметает — народ рвет к домам, залегает на обочине. А к микроавтобусу рванулась странная группа: здоровые дяди старательно прикрывают бронещитком кого-то важного. Это Кокойти — президент Южной Осетии, а из-за его спины доносится звериный рык какого-то человечка: «Не снимать, твою мать! Я же сказал, это не снимать! Убью, сволочь!»...

Впрочем, спустя минуту Кокойти передумал уезжать. И улица вокруг нас превращается в импровизированный штаб: руководить этот человек действительно умеет. Возможно, где-то еще и было какое-то управление или руководство, но здесь, на улице Плиева, казалось, что вся власть перешла в руки Эдуарда Кокойти. Взмахом руки он показывал, куда пригнать машину, куда нести носилки, командовал, как погружать подтаскиваемых раненых. Потом распоряжения президента стали обретать уже чисто военный характер.


— ...Патроны, где патроны? Туда тащите! Слышите, стрельба перемещается — они уходят, а темнеет рано — нельзя дать им уйти, нельзя дать им раствориться, они сейчас прорвутся, разбегутся, затаятся во дворах, а потом ночью уйдут. Нельзя упустить! Начинайте прочесывать каждый дом уже сейчас. Каждый двор, все подвалы, чердаки...

В 14.12 через улицу зигзагами пронесся парнишка лет 10–12: тоже лишь в трусах, в ожогах и кровавых пятнах на спине. Он зайцем проскакивает мимо всех, не давая к себе прикоснуться, и вламывается в подъезд соседнего дома. «Саша, это Саша Погребной! Жив! Он здесь живет!». Пацана укладывают на кровать, поливают водой, говорить он просто не может...

Примерно в 14.25 — 14.30 можно наблюдать странную компанию: по улице спокойно фланирует троица, одетая по-спецназовски — камуфляж, шлемы-сферы, мощные бронежилеты, полная боевая выкладка. Кто это — неизвестно, но они совершенно спокойно прогуливались по улице, не обращая никакого внимания на происходящее. Как-то это выглядело не так. Люди при их приближении замолкали, окидывая бойцов взглядами, далекими от восхищения: «Почему вы здесь, а не ТАМ?!» А из школы уже потащили и раненых — тоже в камуфляже. Качаясь и прихрамывая, поддерживаемый с двух сторон, прошел раненый в бедро спецназовец в полном облачении...

Паники нет, но нет и никаких представителей власти. Разве лишь где-то совсем вдали, подальше от зоны огня, заметны лица испуганных милиционеров. Кстати, ни одного человека в милицейской форме, спасающего людей, не видно! Может, кто из милиционеров и делал это, будучи в штатском, но вот люди в форме выглядели совершенно растерянными. Один милицейский офицер, находясь, по-моему, в совершенном ступоре, бесцельно бегал по улице туда-сюда, размахивая пистолетом. К школе рвутся одни лишь люди в гражданской одежде. Они же, вместе со спасателями МЧС и медиками, все время кого-то оттуда выносят: раненых, детей.

Пальба то затихает, то вновь разгорается, хотя уже понятно, что сопротивление боевиков неуклонно затихает. Но в здании и вокруг него все время гремят взрывы. На подступах к школе трубы использованных одноразовых гранатометов и даже огнеметов (это станет ясно уже потом, разглядывая сделанные снимки) — совершенно очевидно, что из всего этого били по школе, набитой людьми и взрывчаткой. Полный ужас! Но те ополченцы, что ведут огонь по зданию, по-моему, уже мало что соображают... Приняли за боевиков двоих незнакомцев — просто растоптали, приняли за боевика коллегу-фотографа — он спасся лишь тем, что успел показать фотокамеру: «Жур-налист я, журналист...».


Ближе к вечеру в звуковую какофонию вплелись залпы танковых орудий. Это уже никак не укладывается в голове: ведь в школе еще куча заложников, как можно применять танки?! С импровизированного наблюдательного пункта видно: крыша здания школы провалена. Вчерашний знакомый Виталий: весь в крови — рубашка, брюки, за поясом пистолет.

— Там, в спортзале, настоящая Хатынь! Одни трупы, только трупы, их сотни, сотни, кровавое месиво... — Нашел дочек? — Только старшую — сам вытащил! Да всех таскал, пока можно было, ее и не узнал — страшная, на себя не похожа, сама меня узнала — «папа, папа». Я через гаражи прошел. Там сотни сгорели, взорвались, крови по колено, никого не опознать, от них ничего не осталось — везде внутренности, сердца валяются... Младшую еще не нашел...

Он ее так и не найдет ни тем вечером, ни на другой день — ни среди живых, ни среди мертвых.

А в бесланской больнице, на изумление, царит почти идеальный порядок. Еще вечер 3 сентября, но уже вывешены рукописные листочки с именами живых, люди обмениваются сведениями кого нашли, кто опознан. Вход охраняют автоматчики, в палаты никто не прорывается. Удивительно дисциплинированные люди, так держать себя в руках! Хотя, конечно, все просто в шоке, осознание случившегося придет позже. Слышно, как женщина говорит по мобильному телефону: «Заурик только что умер, я говорю умер Заурик, ему голову оперировали, умер. А Адама мы еще не нашли...».

Вышли на свежий воздух покурить-подышать хирурги, профессора Кульчиев и Слепушкин: «У нас сейчас больше 200 человек. Раны в основном минно-взрывные, осколочные, есть пулевые, ожоговые, практически все в шоке. Еще примерно 400 увезли в больницы Владикавказа».

А потом морг: какая-то жуткая куча детских тонких тел: кто на носилках, кто просто на земле, неприкрытые, тонкие детские ручонки... Как в хронике про концлагеря...

Назад к живым! Сумевшие поговорить со спасенными родными обменивались новостями, почти нет плачущих. Рассказывают про Раису Гавриловну Гадисову — секретаря школы: во время боя сумела вытащить троих детей на улицу, выпрыгнула сама. Говорят про семью Бетрозовых. Точнее, что нет больше этой семьи: отца, Руслана, на глазах сыновей — 16-летнего Алана и 13-летнего Аслана — поставили на колени и убили выстрелом в затылок. Запомнили, как старший, Алан, произнес, глядя в глаза боевика: «Я тебя запомнил». Потом этих парнишек уже не видели... Может, выжили, не было сил узнавать.


Не представляю, как еще держится Саша Баландин: в школе у него было пятеро — сын девяти лет, тоже Саша, жена, теща, невестка и племянница. Пока среди живых значится только невестка.

Алла Гадиева сидит на носилках и хочет выговориться: у нее — ни царапинки, а вот ее шестилетнего сына Заура пока не нашли. Вот эта диктофонная запись: «Он гордый, — говорит Алла молчаливо сидящему рядом отцу. — Мочу не стал пить. Говорит — мама, когда выйдем, ты мне купишь много-много ванильного мороженого и «кока-колы». Мне вообще все время казалось, что это сон. Вижу рядом соседа и думаю: что за человек, откуда я его знаю. Да, съели цветы, пили мочу. Тайком ее в баночки собирали и тихо пили. Представляешь, многие жадничали, даже мочой не хотели делиться. Да скоро и ее не стало — нечем оказалось ходить. Мужчин расстреляли. Сначала ставили в центре зала зайчиком — на корточки, руки за головой, такими торчащими ушками. — Показывает. — Говорили: шевельнется или кто в зале пикнет — застрелим. А потом сказали: вам мужчин не жалко, будем детей зайчиком ставить. И ставили...».

Уже позже слышал, как радостно закричал вдруг кто-то, пробиваясь к Алле: «Нашли, нашли твоего Заурчика, жив!».


А вот поминутная хроника тех событий. Сухой остаток трагедии:



следующая страница >>