shkolageo.ru   1 ... 4 5 6 7

  • Шапка с головы упадет, если смотреть на титанов, какие нам говорили про людской эгоизм. И что гармония в мире наступит лишь тогда, когда не будет его, не станет равнодушия к другим... Хорошие слова, но слова... Изменили? Исправили? Помогли?.. Вот разве само неравнодушие проявляется иначе. Озлоблением… Люди придумали, как человека сделать зверем... Уничтожить подобных себе. Их память, их мысли, их прошлое. Но оставить в невредимости их дома, их машины, их продовольствие. Такие богатые припасы для избранных, для уцелев­ших. На сотню лет безоблачного потребления... Все будет. И не будет жизни в таком изобилии. Человек зверем не выживет. Не станет его без человечности... Берегите, люди, все человеческое. От беды храните. Поймите, наконец, как оно дорого. Ему нет замены. И пока нет беды - храните. Бойтесь на земле остаться одиноки...


  • Вы, по-моему, преподавали много, - заметил я, когда он замол­чал на какое-то время, - у вас налажена речь.

Академик утвердительно кивнул:

  • Заговорил насмерть?

  • Увлекательно слушать.

  • Убедил?

  • Не знаю.

  • Охрипнуть могу.

  • Пожалейте себя.

  • Пока не добьюсь, не пожалею...

  • Хотите, чтобы все узнали, как очень хорошая, добрая, совсем не героическая милая женщина в загранке видит одни магазины? А я - рестораны?.. Да еще ворчим недовольные.

Он улыбнулся в третий раз

- Опять желаете выглядеть красиво... Пора уже всем без исключе­ния понять. Время такое. Вышибло нас одинаково из маленьких наших орбит в одну общую, где все на всех. Любая мелочь.... И каждого бук­вально все касается. Любой успех на каждого, любая неурядица на каж­дого... Есть у меня друг, коллега. Он однажды из Праги вернулся. Го­ворю ему: самое твое яркое впечатление?.. Как вы думаете?

Я пожал плечами.

- Слесарные инструменты. Купил набор в удивительной упаковке. Все ладное, складное, по руке, да еще красивое. Мечтал о таком... Он кто, по-вашему? Бегунок по магазинам?.. Если судить по газетам - не человек, а показатель. Хоть памятник ему ставь.- А вытянуть из него ничего невозможно. Будничный, неяркий, неброский, не говорли­вый. Предельно земной, домашний, сказал бы я. Если уж познавать его - то надо очень долго соединять, улавливать по крупицам, сопоставлять какое-то оброненное им слово, жест, поступок, взгляд, отношение к чему-либо. Самый обыкновенный человек, великий ученый, а хобби у него - инструменты... Газетчики выдумали его сразу, махом, в один присест. Не человека - догму... А ему нравится гвозди в Праге покупать... Все уложены, как спички, в пластиковой прозрачной, вроде как с духами, коробочке... Увидит мальчишка такие гвозди, сам к ин­струментам потянется... Но что за этими гвоздями? Структура, связи, отношения, чья-то большая добросовестность, сам человек, наконец...


Он меня спрашивает: «Почему красоты у нас такой нет»?.. О чем это? О гвоздях или добросовестности?.. Не ерунды, сказал, красоты. «Брил­лианты в магазине красивы, а гвозди нет...». Ответ он и сам знает. Размах не тот, и гвоздей больше требует. Удобный ответ. А зачем спрашивает?.. Может быть, вчера и не спросил...

Тут рация привлекла к себе внимание необычным сигналом. Акаде­мик послушал и, не уловив для себя нужного, повернулся вновь ко мне.


  • А те, кто гонит поток жухлой одежды на склад, они разве толь­ко женщину этим унизили? К тому же там, вдали?.. Народные деньги в канализацию, в утиль?.. Нет. Еще подбросили кое-что в багаж прияте­лю вашему заграничному. Не с пустыми руками драпает... Умный, каналья... Он от вас чего хотел? Заставить самому поверить в бессмыс­ленность материнской нищеты. Подвиг незаметный сделать никчемным. Больней, как я понимаю, для вас не придумаешь. Короче говоря, зас­тавить вас предать ее, память о ней предать... Он-то хорошо понима­ет, что легко предают от пересытости... А разве она бессмысленна та наша давняя горькая нищета?.. Но я, когда вижу, например, сваленный в канаву трактор, не могу избавиться от мысли: кого-то он предал, незнакомый алкаш. И меня, и вас предал, и матерей наших, и себя то­
    же предал, свое людское достоинство... Так все тесно одно с другим связано. Дальнее, близкое, бытовое, государственное, чужое и наше. Нельзя оставлять равнодушных в блаженной уверенности, что на все есть охранительные причины-поводы...

  • Тетрадку вы разорвете пополам, - сказал я.

  • Может быть, если не уговорю.

Он улыбнулся в четвертый раз неулыбчивым своим, усталым, лицом.

  • Ну, хорошо, а странички о детях для вашей работы...

Я не успел договорить.

- Вижу в этом символику. Дети - самый верный символ человечности, родник ее, суть, основа, начало, зеркало. Куда же глядеться, как не в это зеркало?.. Титаны кричат об эгоизме! Но кто из них, ду­мая об урожае, вспоминал о зерне?.. О детях... Каждый человек рождается счастливым ребенком. Или каждый ребенок рождается счастливым человеком. Добрым, искренним, неравнодушный... Дети моделируют, взро­слый мир. А вы, наивный Дон Кихот, предлагаете моделировать взрослый по-детскому. Я с этим согласен. У многих из нас, как скажут электро­нщики, чувствительность не хуже нескольких микрофарад, а надо бы в миллионы раз больше. Как у детей... От нее, может быть, в землетря­сениях изойдет мир, но прежним остаться не сможет. - Он приподнял над столом тетрадь. - Вот и давайте с вами проверим эту чувствитель­ность. Кто и что увидит в нашей книге? Наивное, серьезное, пустое?


  • За наив тоже никогда не хвалят.

  • Вы чудак-человек. С наивных сказок до наивных книг вроде любезного душе моей «Дон Кихота» самым доходчивым на свете был наив.
    Иначе откуда взялась бы религия, с ее нешуточными дворцами, служите­лями, академиями, библиотеками? Вот ведь как сыграли в сказку... Но, к слову сказать, бог с ними. А что касается детей без наива... Ребенок всегда прав. Я говорю о ребенке, а не о пятилетней копии взрослого, которой успели втемяшить взрослую жадность и равнодушие, чтобы затем пе-ре-вос-пи-тывать по своему же подобию, конечно.

Академик явно разволновался.

- Разве трудно заметить, - спросил он, - как становится расхо­жей детская тема?.. Киваем на них по любому поводу, божимся ими. Но в буднях не умеем потратить на них душевный труд, можем спокойно смотреть, как дяденька пугает малышей кирпичами. А ведь он, сей дя­денька, наверное, глазом не моргнув, кинется ради них в огонь при пожаре... Всё одна тема. Оставаться человечным не только в экстремаль­ных условиях, но в самых будничных, всегда и во всем. Вечно... Это намного трудней. Такой подвиг не меньше всех других подвигов, что и главное...

  • Благодарю, - чуть поклонился я. - Но вы, по-моему, отвлек­лись. В книге не будет главного. Нет ответа, где все дру­гие ...

  • Другие? - не сразу понял он, отодвигая от себя тетрадь и как бы с трудом к чему-то возвращаясь. - Да... вы про них... Пока не знаю. Вот жду. - Кивнул на рацию. - Жду весточки от пилотов... Скажите мне, пожалуйста, хотя из вашего дневника и так все ясно, может вы забыли рассказать про какие-нибудь следы возле озера?

Следы?

  • Костер, следы костра, ночевки... палатки?.. Вы на южном бере­гу были, - добавил он утвердительно.

  • Да, на южном. И видел одну зарубку на дереве, стрелку. Боль­ше ничего мы не заметили. Кроме следов падения...

  • Зарубка совсем свежая?

  • Нет, уже потемнела.


  • Значит, прежде сделана. Значит, прежде, а не тогда. Но сде­лана Романцевым.

Он умолк, повернулся к рации, тихо звучавшей перед ним на сто­ле. В разрядах и шорохе кто-то медленно диктовал непонятные цифры, диктовал, пропадая в эфире, снова появлялся. Временами другой тре­бовательный голос чуть более близкий, заглушал его.

- Четвертый! Вызываю четвертый. Готовьте прямые на укладку. Сидоренко говорит. Четвертый, слышите, я - Сидоренко... Второму готовиться на вечер... Я, Сидоренко. Слышите меня? Второй? Как у вас там?.. Говорит Сидоренко...

Да слышу я тебя, Сидоренко, хотелось крикнуть мне. Слышу, ока­янный ты, Сидоренко... Где же ты раньше был, Сидоренко? Родной ты наш далекий Сидоренко... Везенья тебе во всем. На всю жизнь, удачи тебе, друзьям твоим, семье твоей. Удачи и радости...

Голоса вдруг перекрыл совсем приближенный бас:

  • Вы меня слышите?

  • Слышу тебя, Ваня, слышу! - встрепенулся Академик. - Рассказы­вай.

  • Там, понимаете, колея... - голос умолк.

  • Да не тяни жилы, прошу!

  • Стоянка была на линии падения самолета.

  • Как? Ты не ошибся? Не может быть!! Видно что-нибудь?

  • Сверху самолет...

  • А на берегу?

  • Ничего не осталось.

  • Так ты уверен?

  • Почти уверен...

  • Почти?

  • Кажется...

  • Тебе кажется?

  • Помню по деревьям.

  • Они целы?

  • На самой линии повал, - сухо подтвердил голос. - Там взрытая колея...

Никогда не видел, чтобы у человека так мгновенно посинели впа­дины под глазами.

- Хорошо, - сказал Академик, - вылетай. Подождем водолазов.

Он подвинул к себе чашку, забытую на столе, выпил остывший чай, поставил ее.
  • Что все-таки произошло? - не мог не спросить я.


  • Не знаю... - трудно и нехотя повернулся ко мне. - Пока есть одно... одна версия... другой нет. Но вы, конечно, вправе знать, и я вам... как могу... Назначили сюда молодого способного человека. Романцева. У него были неограниченные права. Задание уйти на два года в лесное заточенье с добровольной изоляцией от внешнего, мира. Особо важным казалось подобрать группу... В самый последний момент группа не выдержала проверки, он всех уволил...

  • Так много?

  • Вы думаете о строителях. Но то свое сделали раньше... Уволил
    постоянную группу. И знаете, почему?.. Заметил, увлечение алкоголем. Не пьянство, нет. Увлечение. Просто нашел несостоятельной для дела. Он всерьез говорил, что коньяк изобретен для кондитерских целей... Махом решил вечную проблему. Не пускать алкашей в очаг, выживания. Не пускать и баста... Правильный в общем-то ход, но... Романцев на­думал собрать экипаж из друзей однокашников по детскому дому. Таких же сирот, как он. Заранее списался, вызвал...

  • Они летели в нашем самолете?! - воскликнул я.

  • Почему вы так решили? - грустно сказал Академик. - Но ваш полет, к сожалению... прямое... Вы сами слышали... Когда группа вы­летела сюда, неисправимый романтик Романцев придумал подготовить ее по-своему... Себя и своих друзей велел высадить на берегу озера. Там у нас должна быть опорная точка, и к ней предполагается лесная тропа... Видно, хотел разыграть выход через тайгу на базу. Тем бо­лее, что хозяйство без надзора на какое-то время тоже планировалось программой.

  • Зачем?

  • Автоматика... Но не это было важным. Своих новичков он хоро­шо знал и хотел, видно, психологически, всерьез... Одиночество, глушь, тайга... В ту ночь они спали на берегу возле костра.

  • Послушайте, - возразил я, - может быть, они заблудились?

  • К сожалению, - хмуро и веско заключил он, - Романцев не умел

    заблудиться... Хотя матушка-тайга чего не сотворит... Но давайте не будем терять голову раньше времени, пугать женщину…


  • Почему же вы так долго ни о чем не знали?

  • Наш полет назначен, как один из последних в начале опыта. Са­мый обычный полет. Правда, задержались... Погода... Аварийные сигна­лы не поступали... Мы условились...

  • А что произошло в небе?

  • Трудно сказать. Пока... В ту ночь удалась очень редкая фикса­ция магнитного метеорита. Скорее сгусток энергии, не вещества. Он мог начисто порушить всю электронику. Самолет потерял связь и, веро­ятно, управление.

Академик встал:

- Очень прошу вас доверить мне тетради.

Он вдруг снова как-то неожиданно и почти виновато улыбнулся:

  • В награду получите от меня казенные полушубки, унты, шапки, все прочее. Где вы такое найдете?.. В самом деле, не отпускать же вас нагишом?

  • Согласен, - кивнул я.

  • Ну, вот и отлично.

  • Продал за дубленки.

  • Да полно вам. До книги очень еще далеко.

  • Ну, если мне будет все безразлично...

  • Это хорошо, что не безразлично... Последняя просьба к вам. Допишите финал. Она ведь обрывается на том, что академик смотрел сумасшедшими глазами, а вид у него был ошарашенный... Точку поставь­те. Люблю аккуратность... И пришлите, пожалуйста. Не забудете?

  • Постараюсь.

  • А теперь скажите, зачем вы поливали крышу?

  • Разве непонятно?

  • Между рядами стеклянных блоков проложены трубы. Надо пустить
    по ним горячую воду, включить систему на зимний режим.

  • Я не видел таких инструкций. Да и некогда было разбираться.

  • Вот оно, как без хозяина, без Романцева... Кстати, покажите вашу черную коробку. Счетчик Гейгера... Она еще там?

  • Там.

- Сходим?

- Конечно.
  • Давайте прямо теперь. Невмоготу сидеть на месте. Не могу... Мы спустились вниз. Она вышла навстречу, в белом фартучке.


  • У меня все готово.

Из дверей кухни шла кофейная летучая дымка, воздушные облака свежего хлеба.

  • Солнышко зимнее, - сказал совершенно искренне Академик, - ес­ли можно, вернутся пилоты?.. Мы идем смотреть одну шкатулку. От вас ее прятали, а вы ничего не знали.

  • Вот как? Возьмете меня?

- Одевайтесь, красавица. Мороз и солнце - день чудесный... Мы взяли наши лыжи, направились на склад, чтобы Академик подобрал себе.

- Могу вам открыть большую тайну. Почему вы не нашли тут кома­рья. Хотите?

Он шел, хрустя по снегу твердыми шагами, как истинный хозяин.

  • Хотим, - сказала она и взглянула на меня.

  • Гнус не терпит, не выносит пихтовых лесов и драпает от них, куда глаза глядят. Ему в таком лесу крышка... Вы довольны?

  • Где же вы были раньше? - вздохнула наша хозяюшка.

  • Это что, - грустно улыбнулся Академик. - От вас укрыли еще одну страшную тайну... Птицы над вами летели с юга на север. А вы думали, на юг. Объяснить, почему?

  • Я так радовалась им, - удивилась она.

  • То-то и оно... Птицы летели к теплому озеру. Появилась необы­чная популяция уток и гусей, которых вполне устраивает незамерзающее озеро.

  • Могу я спросить, - сказал я, вспоминая вдруг, что колесо «пожарника» до сих пор не подкачано. - Так много техники?.. Ну, кончится
    ваш опыт или не нужен станет...

  • Научная база очень широкой задачи...

Мы подобрали Академику лыжи, поехали в зимний, остекленный солнцем лес. Я нашел то самое, но уже обычное дерево, смахнул снег с дуп­ла-трещины, достал черную коробку, не дававшую мне покоя столько дней. Шут бы ее побрал, она тикала, так же упрямо, как и раньше.

Академик взял ее, послушал и так и на ухо, осмотрел со всех сторон, ловким движеньем пальцев открыл в ней что-то сбоку. Щелканье прекратилось.

  • Вы знаете, - сказал такой уверенный во всем Академик, - ерун­да. Свихнулся при катастрофе... Подарите мне?


  • Избавьте, пожалуйста.

Он кивнул и отправил эту штучку в боковой карман шубы... Но туг снова где-то затикало в мерцающем ритме. Академик в недоумении дос­тал из кармана черную шкатулку.

- Ах, это же вертолет!

Вдали погромыхивал сверкающий на солнце вертолет.

- Надо спешить.

Академик мягко припал на лыжи, заскользил по снегу прочным, особым шагом.

Она повернулась ко мне, совсем рядом. Воткнула в снег палки, сняла рукавицы, надела на палки.

  • У вас ручонки отмерзнут, - сказал я, накрывая ладонями теп­лые руки. Мои рукавицы я забыл на складе.

  • Почему ты не открыл мне? Я царапалась к тебе ночью. Ты не спал.

  • Прости, я, правда, не слышал.

Она потянула к себе мои посинелые пальцы.

  • Что ты делаешь? Зачем?

  • Я хочу поцеловать твои руки... Я хочу поцеловать твои руки.

Она прижалась мокрым лицом к моим ладоням:

  • Ты найдешь меня в той жизни?

Грохот ветром летел над нами.

  • Ты найдешь меня в той жизни?..

Грохотало невыносимо. Сквозь рев моторов Академик уже с поляны крикнул издали:

- Милые мои, пора!..


* * *

Вот и выполнил я просьбу Академика, поставил, последнюю точку. Дальше не могу. Даже самые нелепые сны сбываются. А я не верил...

Она сказала:

- Я не смогла бы тебя лишить мальчика... Тебе не жить без него...

Последняя точка. Но как мне хочется повторить на бумаге неж­ное родное слово, четыре буквы, имя твое...

Прости меня за это. Я его никогда никому не скажу.






<< предыдущая страница