shkolageo.ru 1 2 ... 12 13

<


<

<

<prose_classic>

<

<Владимир>

<Набоков>

>

<Лаура и ее оригинал>

<

<Событие мирового масштаба! Мировая премьера!>

<В конце ноября 2009 года состоится мировая премьера последнего, до сих пор неизданного, романа «Лаура и ее оригинал» знаменитого русско-американского писателя, одного из классиков литературы ХХ века, Владимира Владимировича Набокова.>

<Российское издание книги появится после выхода американского и английского изданий, выход которых намечен на 17 ноября 2009 года.>

<Издательский Дом «Азбука-классика» приобрел исключительные права на публикацию романа в России. Издание осуществляется в рамках соглашения с сыном писателя Дмитрием Владимировичем Набоковым, владельцем международного Фонда наследственного имущества Владимира Набокова (The Estate of Vladimir Nabokov).>

<Долгое время рукопись неоконченного Владимиром Набоковым произведения хранилась в одной из банковских ячеек в Швейцарии и могла быть уничтожена, именно так автор велел распорядиться ею незадолго до собственной смерти.>

<И вот теперь, более чем через 30 лет после смерти Владимира Набокова, сын писателя Дмитрий после долгих лет размышлений принял решение опубликовать эту, по его мнению, «блестящую, оригинальную и потенциально революционную» вещь, представляющую собой «самую концентрированную квинтэссенцию творчества» его отца.>

<Согласно предположениям специалистов по творчеству писателя, новый роман является еще более откровенным, нежели его сенсационный бестселлер «Лолита», принесший ему скандальную славу в 1955 году.>


<Последняя работа Набокова, а именно 138 каталожных карточек, исписанных рукою автора — лишь набросок так и не оконченного романа, над которым писатель работал в последние годы жизни.>

<Содержание рукописи держится в строжайшем секрете, однако фрагменты «Лауры и ее оригинала» видел биограф Набокова Брайан Бойд, по чьим словам, «это шедевр технического мастерства, совсем как поздние произведения Шекспира, где тот очень сосредоточенно расширяет границы своего личного метода».>

<Текст романа «Лаура и ее оригинал» будет издан в двух вариантах:>

<1. Массовое издание. Формат 70х90/32>

<В издание входит русский текст романа с указанием на полях номеров карточек, с которых сделан перевод. Также в книгу включены две статьи. В своем предисловии сын писателя Дмитрий Набоков рассказывает, почему он решился на публикацию романа против воли отца. В послесловии переводчик Геннадий Барабтарло пытается объяснить смысл композиции романа, уделяя особое внимание порядку следования карточек, принятому Дмитрием Набоковым и консультантом-литературоведом, порядку, в котором читатель сможет познакомиться с текстом романа.>

<Тираж: 50 000 экз.>

<2. <…>>

>

<>

<

<>

>

<ru>

<en>

<

<Геннадий>

<Барабтарло>

>

>

<

<

<shum29>

>

<Book Designer 4.0, FB Editor v2.0>


<08.12.2009>

<madkokis, хартофилак>

<4DDBF6F1-B42A-4146-861F-0CE5E54853A7>

<1.0>

<

<v 1.0 — скан djvu, вычитка, создание fb2 — (shum29)>

>

>

<

<Лаура и ее оригинал>

<Азбука>

<СПб.>

<2009>

<978-5-9985-0657-4>

>

>

<

<

<Владимир Набоков>

<Лаура и ее оригинал>

>

<

<>

<>

<>

>

<

<

<Дмитрий Набоков. ПРЕДИСЛОВИЕ>

>

<В 1977 году, когда на берегах Женевского озера установилась теплохладная весна, меня вызвали из-за границы к постели отца в лозаннской клинике. Поправляясь после операции, считавшейся заурядной, он, по-видимому, подхватил госпитальную бациллу, которая самым серьезным образом ослабила его сопротивляемость. Никто не обратил никакого внимания на такие явные признаки ухудшения состояния, как резко понизившийся уровень содержания в организме натрия и калия. Нужно было безотлагательно принимать решительные меры для сохранения его жизни.>

<Тотчас был устроен перевод в университетскую больницу кантона Во, и начались долгие, мучительные поиски болезнетворного микроба.>

<За два года перед тем отец упал на скате горы в Давосе, во время любимой своей энтомологической охоты, и застрял в неловком положении на крутом склоне, а проплывавшие над ним на фуникулере туристы, которых он звал на помощь, размахивая сачком, в ответ хохотали, принимая все это за шутку гуляки праздного. Лица, исполняющие служебные обязанности, бывают безжалостны: когда он наконец доплелся до вестибюля гостиницы, поддерживаемый с двух сторон коридорными, ему сделали выговор за то, что его короткие штаны были не в лучшем виде.>

<

Быть может, тут не было никакой связи, но это происшествие в 1975 году как будто положило начало череде недомоганий, не отступавших вполне до тех самых ужасных дней в Лозанне. Несколько раз он неуверенно покушался вернуться к прежней жизни в Палас-отеле в Монтрё, величественный образ которого всплывает в моей памяти, когда читаю в какой-то идиотской электронной биографии, что успех «Лолиты» «не ударил Набокову в голову, и он продолжал жить в

<захудалой швейцарской гостинице»>

(курсив мой. —

<Д. Н.).>

>

<Но физическую величественность Набоков стал терять. При своем шестифутовом росте он начал немного сутулиться, его шаги на нашем променаде вдоль озера сделались короткими и нетвердыми.>

<Однако писать он не переставал. Он работал над романом, который начал в том самом 1975-м поворотном году: то был зародыш шедевра, гениальные ячейки которого начинали окукливаться там и сям на каталожных карточках, всегда при нем бывших. Он очень редко говорил в подробностях о текущем своем сочинении, но тут он, может быть, чувствовал, что число возможностей открыть их считано, и оттого начал разсказывать нам с матерью о некоторых деталях. Наши послеобеденные беседы делались все короче и прерывистей, и он уходил к себе в кабинет, как будто торопился закончить свой труд.>


<Скоро пришло время ехать в госпиталь Нестле в последний раз. Отцу сделалось хуже. Исследования продолжались; один врач за другим тер себе подбородок, и вели они себя у постели больного так, что из одра болезни она постепенно превращалась в одр смерти. Наконец, когда молодая, шмыгающая носом сестра ушла не закрыв окна, отца просквозило, и это привело к простуде, ускорившей конец. Мы с матерью сидели подле него, когда он, давясь едой, которую я уговаривал его съесть, сделал три судорожных вдоха и скончался от застойного бронхита.>

<О настоящих причинах его недуга сказано было немного. Смерть великого человека была, казалось, окружена смущенным молчанием. Спустя несколько лет, когда мне понадобилось для биографических целей уточнить подробности, доступ к обстоятельствам его смерти оказался затруднен.>

<Только в последние дни его жизни узнал я о некоторых державшихся в секрете семейных делах. Среди них было его настоятельное распоряжение уничтожить рукопись «Лауры и ее оригинала» на случай, если он умрет, не кончив ее. Лица с ограниченным воображением, которым не терпится добавить свои предположения в водоворот гипотез, захлестнувших это неоконченное сочинение, не могут без презрительного смеха допустить, что обреченный художник может решиться скорее уничтожить свою книгу, все равно, по какой причине, — чем позволить ей пережить себя.>

<Автор может быть серьезно и даже безнадежно болен и тем не менее продолжать свой отчаянный бег на короткую дистанцию, соревнуясь с судьбой до последнего, до финишной черты, и, несмотря на все свое стремление победить, все-таки проиграть. Ему может воспрепятствовать случайное обстоятельство или чье-нибудь вмешательство, как это произошло с Набоковым за много лет перед тем, когда его жена выхватила у него из рук черновик «Лолиты», который он уже нес на сожжение в печку для сора во дворе.>

<* * *>

<Мы с отцом по-разному запомнили колер одного волнующего предмета, который я почти шести лет от роду с изумлением разглядел между мозаичным нагромождением зданий в приморском Сен-Назере. То была колоссальная труба парохода «Шамплен», который должен был переправить нас в Нью-Йорк. Мне она помнится светло-желтой, а отец говорил, что она была белого цвета.>

<

Я стою на своем, что бы исследователи ни откопали в архивах французского пароходства относительно наряда их судов того времени. В равной мере уверен я и в расцветке моего последнего сна на борту на подходе к Америке: разные оттенки гнетущего серого цвета в моем сновидении окрашивали обшарпанный, приземистый Нью-Йорк, совсем непохожий на обещанные родителями восхитительные небоскребы. Сойдя на пристань, мы увидели две несходные между собой Америки: во время таможенного досмотра у нас из чемодана исчезла фляжка с коньяком; с другой же стороны, когда отец (или мать? иногда они у меня в памяти сливаются) попытался расплатиться с шофером таксомотора, доставившего нас по нужному адресу, всем содержимым своего кошелька — стодолларовой ассигнацией в новой для нас валюте, — то этот честный человек с понимающей улыбкой тотчас же отказался от такой суммы

<[1]>

.

>

<В годы, предшествовавшие нашему отъезду из Европы, я плохо понимал, чем, собственно, «занимается» мой отец. Даже самое понятие «писатель» мало что мне говорило. Только в какой-нибудь изящной истории, которую он, бывало, разсказывал мне на сон грядущий вместо сказки, я мог потом задним числом угадать контур сочинения, над которым он тогда трудился. Понятие «книги» воплощалось для меня во множестве томов в красных кожаных переплетах, которыми я любовался на верхних полках кабинетов друзей моих родителей. Они были для меня «аппетитны», как говорится у нас по-русски. Но первым моим «чтением» было слушать, как мать читает отцовский перевод на русский «Алисы в стране чудес».>


<Мы поехали на солнечные пляжи Ривьеры и в конце концов отплыли в Нью-Йорк. Там, вернувшись после первого дня занятий в теперь уже не существующей школе Волта Уитмана, я объявил матери, что обучился английскому языку. В действительности я выучился английскому гораздо более постепенно, и он сделался моим преимущественным и наиболее гибким средством выражения. Но, несмотря на то, я всегда буду гордиться тем, что был единственным на всем свете ребенком, которому Владимир Набоков преподавал начатки русского языка по грамматическим пособиям.>

<У отца тоже был переходный период, причем в самом разгаре. Хоть он и был воспитан «совершенно нормальным трехъязычным мальчиком», оказалось тем не менее, что ему в высшей степени трудно сменить свой «ничем не стесненный, богатый русский слог» на новый — не на домашний английский, на котором говорил и его англофил-отец, а на орудие столь же послушное, выразительное и поэтичное, что и родной его язык, которым он владел мастерски. Его первый роман, сочиненный по-английски, «Истинная жизнь Севастьяна Найта», дался ему ценой бесконечных сомнений и страданий, потому что он отказывался от любимого своего русского языка — «податливейший из языков», как он назвал одно свое английское стихотворение, напечатанное позднее (в 1947 г.) в «Атлантическом журнале». В продолжение же этого перехода на другой язык, перед самым нашим переездом в Америку, он написал последнее свое самостоятельное русское произведение в прозе (т. е. не часть другого, незаконченного сочинения и не русский вариант написанного первоначально по-английски). То был «Волшебник», в известном смысле предваривший «Лолиту». Он думал, что уничтожил или затерял этот небольшого размера манускрипт и что созидательная основа этой вещи была исчерпана «Лолитой». Он вспоминал, как читал его нескольким друзьям как-то вечером, в Париже, за заклеенными синей бумагой окнами, ввиду угрозы нацистских бомбежек. Когда наконец в 1959 году манускрипт обнаружился, они с женой внимательно его перечитали и решили, что с художественной стороны имело бы смысл опубликовать его «по-английски в переводе Набоковых».>


<Это случилось только спустя десять лет по его смерти, и появление самой «Лолиты» опередило публикацию ее предшественника. Несколько американских издателей отклонило предложение напечатать «Лолиту», опасаясь неприятных для себя последствий из-за щекотливости темы. Убедив себя, что книга всегда будет жертвой непонимания, Набоков решился уничтожить черновой вариант, и только благодаря двукратному вмешательству Веры Набоковой, он не подвергся кремации в нашей садовой печи за домом в Итаке.>

<

В конце концов Набоков согласился на предложение своего агента отдать книгу «Олимпии Пресс», не будучи осведомлен о сомнительной репутации владельца издательства Жиродиа. И благодаря хвалебному отзыву Грэма Грина, «Лолита» оставила неизмеримо далеко позади себя всякую дрянь вроде тропиков Рака и Козерога

<[2]>

, унаследованных Жиродиа от своего отца, издателя «Обелиска», с их еще более половосерыми соседями по Олимпийской конюшне, и заняла, по мнению иных, место одной из лучших книг из числа когда-либо написанных.

>

<Этот прототипический роман-путешествие обезсмертил шоссейные дороги и мотели Америки сороковых годов, и бесчисленное множество имен и топонимов продолжает жить в каламбурах и анаграммах Набокова. В 1961 году Набоковы обосновались в отеле «Монтрё-Палас», и тамошняя горничная в один из первых же вечеров из лучших побуждений безвозвратно опорожнила дареное, украшенное бабочкой ведерко для сора, а там лежала толстая пачка дорожных карт Америки, где отец тщательно помечал дороги и веси, которые он проехал с моей матерью. Там были записаны и разные его наблюдения, и названия бабочек и мест их обитания. Какая жалость, и особенно теперь, когда всякая такая подробность исследуется учеными на нескольких континентах! И как жаль, что первое издание «Лолиты», с такой любовью мне надписанное, было выкрадено из одного нью-йоркского подвала и продано за два доллара по пути в берлогу некоего аспиранта Корнельского университета!


следующая страница >>