shkolageo.ru 1 2 ... 16 17



Песни горцев


В книге представлены лучшие образцы богатого песенного творчества народов Дагестана: эпические и исторические песни, баллады, любовные, обрядовые, трудовые, бытовые песни, шу­точные и колыбельные. В них многообразно отразилась жизнь горцев, историческое прошлое Дагестана, драматизм социальных отношений, бесправное положение женщины-горянки, своеобраз­ные обычаи и обряды, борьба горцев за независимость. В книга не только песни о старине. Есть песни о гражданской войне, о Ленине, о приходе и утверждении Советской власти, о социалис­тическом преображении Дагестана.

.

ПЕСНИ НАРОДОВ ДАГЕСТАНА

В этой книге собраны песни нескольких столетий. «Сокровища поэтические необы­чайные», — как сказал о горской песне Лев Толстой.

Дагестан издавна славился любовью к песне. За понравившуюся песню в горах дарили в старину коня. Так поступил, по преданию, аварский поэт Махмуд, услы­шав на дороге пение незнакомого путника. Однако поэтам свойственны поступки, вы­ходящие за пределы обычного. Приведу другой пример: когда на песни даргинского поэта Батырая старшинами аула был на­ложен запрет, его односельчане-бедняки вскладчину платили штраф — живого быка, только бы послушать пение своего любим­ца. Не одни слагатели песен, но и просто люди, хранящие в памяти хорошую песню, весьма почитались в Дагестане. А хранила песни, как хранят клады. «Хорошую песню и на пашню не променяешь», — гласила пословица. И это в стране, где пашня была рукотворной, клочок поля создавался трудом нес­кольких поколений, ибо землю для него, очищая от камней, нередко таскали издалека на своих плечах, в корзинах. Песни, конечно, как и повсюду, передавались в горах из уст в уста, но в то же вреия делились песнями знатоки неохотно. Существовала как бы «монопо­лия» на знание того или иного текста. Еще и в наши дни, в век пе­чати и радио, в век телевидения, собиратели фольклора сталкива­ются иногда с этим древним обычаем: таить старинную песню, не сказывать ее другим и уж особенно исполнителям-соперникам или «чужакам».



«Горец имеет страсть к пению: он любит петь в таких местах, где эхо его голоса раздается по горам», — это фраза из заметок о горской жизни, сделанная сто лет тому назад молодым аварцем. Пели на полевых работах и в дороге. На свадьбах и пирушках по случаю рождения дитяти. Вот что рассказывал народный поэт Да­гестана Гамзат Цадаса. Рассказ относится к концу XIX — началу нашего века: «Между батлаичскими муталимами и чабанами прак­тиковались состязания на восхваление каждой стороной своего ре­месла и охаивание противника. Состязались стихами. В один из ба­зарных дней муталимы выступили против чабанов публично, при всем народе. Они рассуждали в своих стихах о темноте чабанов, которые, мол, «с баранами пьют и с баранами едят», а чабаны в от­ветной песне принялись расхваливать прелести своей жизни — заве­ли речь о цветущих горах, о резвых ягнятах, о жирном мясе, кото­рым они питаются, о студеной воде, которую они пьют... Народ, собравшийся на состязание, решил, что победили чабаны. Их песни оказались ярче, ядовитей и складней...»

Эту же народную точку зрения с большой меткостью выразило четверостишие, быть может сложенное некогда во время такой пе­сенной перепалки:

Муталим щеголяет в черкеске и смыслит в Коране. Но ведь мне-то известно: он трус и скупец. . А чабан ходит в шубе рваной бараньей И не смыслит в Коране, а молодец!

Песенные споры, песенные диалоги, импровизации, соревнования были широко распространены. В высокогорном Дагестане, в Аварии, Дарго, Лакии это не вылилось в каноническую на Востоке форму ашугских состязаний. На юге же, в близких к Азербайджану Лезги-нии, Табасаране, состязания ашугов были традиционными вплоть до революции, да и сейчас входят в программы новых праздников: праздника цветов, первой черешни... Мне довелось слышать воспо­минания Сулеймана Стальского, как он в молодости колкой песней победил бродячих ашугов, заглянувших в Ашага-Стал, и сделался после этого вскоре известным на родине поэтом.

Песенное творчество Дагестана, складывавшееся на протяжении веков, знает все жанры, все поэтические формы, присущие развито­му фольклору. Обширен героический эпос. Циклы исторических пе­сен объемлют важнейшие события прошлого. Видное место занима­ют отличающиеся высокими поэтическими достоинствами баллады. Бесконечно богата у всех народов Дагестана любовная лирика. Разнообразны трудовые и обрядовые, игровые и шуточные песни, плачи и колыбельные, детские песенки. Устная поэзия народов Да-

гестана родственна во многих чертах, и это совершенно естественно при единстве их исторического пути, хозяйственного развития, об­щественного и семейного укладов, верований, быта, нравов. Но фольклор каждого народа — явление оригинальное, имеет свои осо­бенности, и жанровые, и в области тематики и формы. Лакцы и аварцы наряду с лирикой создали и сохранили до нашего времени живой целостный эпос. Бытует древний эпос и у ногайцев. У лез­гин преобладает в песне лирическое начало, эиос сохранился лишь фрагментарно. Даргинцы внесли в общую сокровищницу особо со­вершенные лирические миниатюры и песни-баллады. Кумыки — афо­ристические песни о героях...

Единство и многообразие, схожесть и многоцветность дагестан­ской песни в целом — явление в своем роде единственное.

Среди многих прекрасных песен, помещенных в этой книге,—эпи­ческая аварская песня «Хочбар». Толстой, работая над «Хаджи-Му­ратом», прочитал ее в прозаическом переводе П. Услара и сделал пометку: «Песня о Хочбаре удивительная».

Песня родилась, как полагают, в пору формирования историчес­кого эпоса в Дагестане, в XVII или XVIII веке, на реальной основе обострившейся борьбы между крестьянами и феодалами. Она пре­ломляет события по-своему, поставив лицом к лицу народного ге­роя и тирана.

Не в силах справиться с защитником бедноты Хочбаром в от­крытом, честном бою, Нуцал-хан хитростью зазывает Хочбара к се­бе и казнит, сжигая на костре. Хочбар знает, что его ждет в Хун-захе гибель, и все-таки идет, опасаясь, что его отказ будет расценен как трусость. Песня любуется отвагою Хочбара. Поступок же ха­на с точки зрения горской марали (как и общечеловеческой, впро­чем) — крайняя низость: он поднимает руку на гостя, лицо неприкос­новенное. Одного этого достаточно, чтобы Нуцал предстал перед горцами, как воплощение коварства. Но он еще и трус, и бахвал. Хочбар в словесном поединке с ханом у пылающего костра побеж­дает твердой прямотой и смелостью:


Пощады у вас не к лицу мне просить, Я все, что задумал, успел совершить!

Должно быть, потребует толкования для современного читателя предсмертный поступок Хочбара — в нем кульминация песни: герой, бросаясь в пламя, увлекает за собой двух маленьких сыновей Ну-дала. Что это — бесчеловечность? Злобная месть? Нет. В соответ-

ствии с воззрениями своего времени, песня воспевает этот поступок как справедливое возмездие. И только. Хочбар казнит будущих ти­ранов, подсекает ханский род под корень — в этом общественное оправдание его беспощадности. В некоторых вариантах (в лакском, например) говорится о жалости героя к ханским сыновьям: «дети солнца», «невинные ягнята» — называет их Хочбар. Но движет ге­роем все же не голос сердца, а мысль о будущем народа. Жестока эпоха — жестоки нравы.

Высокий пафос гнева и не менее высокие художественные досто­инства песни, ее композиционное совершенство, выпуклость харак­теров, краткость и выразительность диалогов, сделали «Хочбара» песней общей для аварцев, даргинцев, лакцев. Сохраняя все свои основные свойства, она отличается в иноязычном бытовании только деталями. Лишь к лезгинам ее сюжет перешел в виде прозаического предания. Облик Хочбара — любимейший облик героя в дагестан­ском фольклоре.

Братом Хочбара по духу является лакский бунтарь Табахлин-ский Кайдар. Песни о нем составляют обширный цикл и повеству­ют о борьбе лакских крестьян против казикумухских ханов.

Описание защиты Кайдаром крепости Табахлю — одна из при-мечательнейших сцен лакского исторического эпоса. Цикл значите­лен не только крупно вылепленной личностью Кайдара, но и тем, что говорит именно о широком движении народных масс, а Кай-дар — один из смелых вожаков этого движения. И он, подобно Хочбару, несгибаем в борьбе против насилия. И его ждет страшная гибель на костре. И он уходит из жизни с гордо поднятой головой:

Эй вы, в синих черкесках враги! Вот последнее слово мое: Я пощады не попрошу _Ни в огне, ни в густом дыму!..


Пока сила была у меня, Эту крепость я защищал...

Образ героя — выразителя и защитника народных чаяплй всегда наделен самыми благородными чертами: честностью, бесстрашием, бескорыстием, прямотой. Таков и Батыр-Амит из сложенной в XIV —XV веках былины ногайцев «Батыр-Амит сын Айсыла». Таков юноша-судья из родившейся в XIX веке лакской баллады — Балхар-ский Давди. В них народный идеал человеческой личности, вопло­щение лучших качеств народного характера... То же нужно сказать и о созданных кумыками героических песнях, так называемых «къа-зак йырлар» — песнях о батырах. Каждая из них раскрывает какую-

8

либо душевную черту батыра — богатыря, героя. Собранные вместе, они рисуют его живой портрет. Герой предстает в них прямодуш­ным, чуждым личных выгод, верным долгу и боевой дружбе.

Два столетия (XIII—XIV) испытывали народы Дагестана бед­ствия монголо-татарского гнета: угон в рабство людей, поборы не­померной дани, насилие, разорение... Наиболее жестокими были нашествия золотоордынского хана Тохтамыша и Тимура (на землях поочередно захватываемого ими Дагестана они вели войны так же между собой). Первый поход Тимура на Южный Дагестан отно­сится к 1385 году; другой поход, когда его полчища проникли в высокогорные области страны и когда против Тимура совместно выступили аварцы, даргинцы, кумыки и лакцы, — к 1396 году.

Известны слова Маркса: «Политика Тимура заключалась в том, чтобы тысячами истязать, вырезывать, истреблять женщин, детей, мужчин, юношей и таким образом всюду наводить ужас». Полити­ка эта не только подавляла. Она рождала сопротивление. В крова­вой .борьбе возникало единение прежде разрозненных народов.

В память о народном героизме остались многочисленные песни и сказания. Грозная и трагическая эпоха давала сюжеты большой поэ­тической силы. Прекрасен образ лезгинского мальчика — безымян­ного пастушонка, не потупившего взгляда перед грозным Тимуром, слова не промолвившего под пытками («Каменный мальчик»). Пес­ня мастерски сочетает контраст двух образов: отрок, слабый телом, но могучий любовью к отчизне, за которую он жертвует жизнью, и бессильный перед этой силой патриотизма грозный завоеватель по­лумира:


Не дано врагам убить вовеки,

Погасить живого сердца пламень.

Не дано врагам свалить вовеки

Мальчика, что превратился в камень.

Если связан ты с родной землею,

Ты, в бою погибнув, стань скалою!

Не много найдется в дагестанском фольклоре образцов, могу­щих поспорить строгой собранностью сюжета, динамизмом, ясно­стью и богатством оттенков в изображении характера героя с лак­ской песней о девушке-воительнице Парту Патиме, в которой тоже повествуется о борьбе горцев с Тимуром. Трудно сказать, какова чисто фактическая фактура песни. Лакцы считают Парту Патиму подлинно существовавшим лицом. Известны факты участия жен­щин Лакии в сражении с Тимуром (например, при защите крепос­ти Кули). За века — пока песня дошла до нас — в ней, видимо, многое переделывалось вслед изменяющимся народным воззрениям, но фон, эпоха и возвышенный, героический образ женщины — за-

щитницы родины — сохранились во всей своей самобытной яркости. Запись песни сделана сравнительно поздно. Возможно, она долго существовала, как потаенная. Интересную мысль высказал по это­му поводу лакский ученый X. Халилов: «Можно предположить, — пишет он, — что эпическая песня о Парту Патиме подвергалась за­прету вследствии того, что изображение женщины в качестве воина противоречило законам Корана».

В отличие от многих других исторических дагестанских песен, в песне о Парту Патиме нет точной географической приуроченнос­ти. Сражения с врагом обрисованы обобщенно:

Две рати столкнулись, порядки построив, Как будто упала на гору скала. Усеялся дол головами героев, Горячая кровь по земле потекла...

Внимание повествователя сосредоточено на личности героини. С редкостным мастерством, самыми, казалось бы, скромными сред­ствами песня создает многогранный характер. Парту Патима наде­лена свойствами неженского бесстрашия, умом, силой и решимо­стью. Она — героиня, предводительница отряда воинов, дерзко ри­нувшегося на битву с полчищами Тимура. Она побеждает в едино­борстве монгольского силача Тугая. И она же — скромница, горская девушка («привет недостойна сказать я мужчинам!»), ласковая дочь, красавица возлюбленная, жаркими слезами оплакивающая убитого врагом юношу Ахмеда. Должно быть, именно это сочетание героической самоотверженности и мягкости, нежности в облике ге­роини дало лакскому поэту-революционеру Сайду Габиеву повод назвать ее «лакской Жанной д'Арк»... Лирические тона сюжета сближают эпическую песню о Парту Патиме с дагестанскими балла­дами. Впрочем, и в ряде других случаев эти разделы эпоса близ­ки, а подчас и трудно разделимы.


Вершиной дагестанского эпоса справедливо считают песни о разгроме Надир-шаха. Значительно более поздние по времени, не­жели песни о борьбе с монголами, они с большой художественной силой и исторической достоверностью сохранили и дух эпохи, и ре­альную суть событий, и выразительные их подробности.

«Решая вопрос о степени исторической достоверности дагестан­ских эпических песен о Надир-шахе, можно определенно сказать, что в большинстве случаев в них зарегистрированы реальные факты народной жизни», — замечает фольклорист У. Далгат:

Историческая основа этих песен такова: 30-е и 40-е годы XVIII века отмечены на Кавказе и в Закавказье освободительным движе­нием народов Дагестана, Азербайджана, Армении и Грузии против

10

иранских поработителей. В 1734 году ареной военных действий стал Дагестан. Надир-шах, подавляя сопротивление горцев, не желавших подчиниться захватчикам, двинулся во главе двадцатитъгсячной конницы на Кумух и, несмотря на героическое сопротивление лак­цев, взял и разграбил его. Затем подверглись разорению лезгинские земли с аулом Ахты. Второй поход — в 1735 году-—отличался еще большей жестокостью. Надир-шаху удавалось добиваться времен­ной покорности горцев, лишь обрекая их на муки и надругатель­ства, разрушая аулы, уводя пленных и заложников. Захватчикам помогали терзавшие страну феодальные междоусобицы и племенная раздробленность. Незатухающая борьба велась со все нарастающим ожесточением. Надир-шах поставил целью истребить дагестанцев, а остатки их переселить в Иран. Речь шла о жизни и смерти народов гор. И вот, когда иранцы в третий раз, собрав огромную, 150-ты­сячную армию, ворвались осенью 1742 года в самое сердце гор — в Аварию, их встретило единодушное сопротивление всех горских на­родов. Раздробленный на многочисленные ханства и вольные обще­ства Дагестан объединился. На помощь аварским дружинам приш­ло лакское войско во главе со своим предводителем Муртазали. Пришли даргинцы, кубачинцы, кайтагцы, лезгины, табасараны. Ре­шающее сражение было дано близ аула Чох в долине Андалала. Размах битвы был поистине эпичен.


Аварская песня «Сражение с Надир-шахом» и лакская «Песня о герое Муртазали» прекрасно воссоздают ее грандиозную панора­му. Живописью слова передают они и тот дух патриотического воо­душевления, ту сплоченность, какие только я могли привести к по­беде.

Надир-шах был разбит наголову. Горцы преследовали врага до Каспия, до Дербента. Было захвачено знамя шаха и его золотое седло. Великая победа, пришедшее понимание, что сила в единстве, патриотический подъем запечатлелись в фольклоре многочислен­ными преданиями, песнями, притчами и сказаниями.

Подобно «Слову о полку Игореве», аварская песня о разгроме Надира начинается с торжественного запева:

Братья, к песне правды слух обратите. То, что было правдой, стало преданьем. Ныне начнем повесть, одну былину...

И с удивительной цельностью выдержан на протяжении сотен строк этет торжественный, приподнятый лад. Вплоть до горделивой концовки:



следующая страница >>