shkolageo.ru 1 2 ... 16 17





РОСЧЕРК НА БЫСТРОЙ ВОДЕ

(Вместо дневника)

Обычно человека окружает среда: родители их знакомые, затем школа в каждом класее до 30 человек с которыми ты в месте растешь, развиваешься. И, наконец, выпускной бал, новые хлопоты – поступление в вузы. И там возникает студенческое братство, которое сопровождает человека всю жизнь, Встречи на юбилее класса на юбилее школы, вуза . они помнят друг досуга поддерживают. Иногда человеку чтобы двинуться вперед чтобы пережить беду болезнь неприятности по службе просто нужно чье-то дружеское плечо и обычно это из среды детства, отрочества. Вуз, студенческое братство проходят через всю жизнь. Их ведет, связывает золотая нить.

У меня к сожалению всех этих преимуществ в жизни не было и нет. Я не могу сказать, что вот я сидел с девочкой на первой парте, и рядом с ней каждый день ходил из школы. Вместе наблюдал листопады, первые хлопья снега.

Что-то отпечатывается на всю жизнь, как печать на метрической выписке. В этой печати может быть - девочка с белыми бантами на первой парте рядом с тобой. Идти вдвоем из школы рядом сквозь медленный снег. Войти с мороза к ней домой. И вот ее мама подает чай в серебреных подстаканниках, и твердый колотый сахар. Чай. И годы пролетают. Выпускной вечер. Первый поцелуй. Замирание сердца.

Сколько бы лет ни прошло, ты будешь помнить носить это в глубине своей сущности. Потом будет студенческое братство. И, повзрослев, ты будешь встречаться на встречах одноклассников, на встречах одногруппников. И может, бывшая одноклассница, или бывшая сокурсница станет подругой на всю жизнь.

Не у всех будет так, но у многих. У меня так не было.

Книга родилась, каталась в коляске. Её носили и на руках. Чуть выросла еще и уже сама ходила по городу. А еще ездила на телегах, а то и верхом на конях. И всё подрастала. Потом каталась на допотопных маленьких автобусах и в кузовах грузовиков. Потом пересела на троллейбусы и трамваи. А после и в облака взмывала, то на "Дугласе", то на "Иле", а то и на крылах фантазии.


Книга падала, её рвали и били. Её жгли, она не сгорела. Буковки собирались в толпы, потом выстраивались, как солдаты на плацу.

Ах, буквы! Вы маршируете сквозь время... Все проходит и уносится. Книги уносятся и рождаются другие, падают одни, встают другие. Смотри-ка, солдатик снял каску и пишет прутиком на воде. А вода уносится вместе с тем, что он написал. Каждый воюет по-своему. Но люди продолжают жить на земле.

В каждой книге есть энергетика: и того, кто ее создал, и того, кто ее вдохновил. Книга выходит в мир, чтобы жить отдельной от родителя жизнью. У нее будут свои друзья и свои враги.

Хочется думать, что среди друзей будут люди неравнодушные к шутке, иронии, сатире и юмору. Вообще-то это присуще почти всем людям, одним - больше, другим - меньше.

Не надеясь на то, что эта книга, в настоящем или в будущем, станет другом в каждом доме, отпустили в жизнь. Если в общении с ней кто-то получит импульс к действию или уловит подсказку, как изменить жизнь к лучшему - радость!

Книга - это всегда прогулка или даже путешествие во времени и пространстве. Открываем страничку и - в путь! Пусть будет он интересным и поучительным, или хотя бы не скучным.

Путешествие начинается. И каждая буква готова говорить, смеяться и плакать, камни срываются с тропинок и грохочут в ущельях. В путь, в путь!


1.НЕ НАДО ГЛАЗА ВЫКАЛЫВАТЬ!

Родился в Томске, в роддоме имени Семашко в 1930 году, в ночь с 1-го на 2-ое июня.

Пусть меня лишат гипотетического наследства, если я не вспомнил однажды в раннем детстве, что видел мир вверх тормашками. Это вспомнилось, когда болел, и была высокая температура. Впрочем, возможно, мир и есть вверх тормашками и мы по ошибке видим его правильно.

В доме на улице Тверской пять жил на втором этаже. А в усадьбе было полно вчерашних крестьян, и быт был полусельский. Коровы мычали в стайках, к коновязи всегда были привязаны лошади: приезжали на базар односельчане переселившихся в город. Здесь у них был постой. Клетки с щеглами и канарейками почти в каждой квартире. Жуланы. Кормили птиц коноплей, которая росла в изобилии вокруг ограды.


Красивая мама, симпатичный отец. Достаток в доме. Отец был выдающимся часовщиком, покупал мне редкостные игрушки, хорошую одежду, при этом приговаривал:

- Будет инженером, как Курдюков.

От этого Курдюкова в моей памяти осталась лишь фамилия, да еще нечто смутное за нашим обеденным столом со стопкой водки в руке.

Мне покупали книжки- малышки, мать читала, я запоминал текст под каждой картинкой. При гостях я брал какую-нибудь книжку-малышку и якобы читал её вслух. Мне было лет пять, а выглядел еще моложе. И неожиданно для себя я открыл, что могу читать не только те тексты, которые знаю наизусть, но и любые другие. Мать не верила, потом убедилась.

В год, который всем запомнился, как год разгара репрессий, пошел я в школу. И в первую зиму еще писали на аспидных досках грифелями. На вторую зиму ввели тетради, а доски отменили. Перышко № 86 считалось в законе, другими номерами писать запрещалось. Нам так хотелось писать перышком с шишечкой! Им писать легче, оно не рвет бумагу, катится, как на подшипниках, но считалось, что с таким пером не выработать хороший почерк. (Он у меня все равно отвратительный!). За унты меня в классе прозвали Папаниным.

А еще было так, что в школе говорили много о врагах народа, мы брали учебники, выкалывали глаза портретам Тухачевского и Коссиора. Учительница тихо и спокойно сказала:

- Выкалывать никому, ничего не надо. Вы дети, а не палачи.

- Разве они не враги? Может вырвать эти страницы?

- И вырывать ничего не надо. Заклейте аккуратно портреты и все, что под ними написано белой бумагой, только очень аккуратно, чтобы учебники выглядели прилично...

В первом же классе приобщился к самодеятельности. Читал со сцены отрывки из книги Фурманова Чапаев. Это родители мне посоветовали. Может потому, что - тридцать восьмой год. Чапаев - погибший герой, его с работы не снимешь.

Баловались. Пускали модели самолетиков над озерком, и за опоздание на уроки, оставались в школе после занятий. Всякое было. Но похвальные грамоты все же получал.


Мы не знали, что совсем близко война. Пока что носили шапочки-испанки, завидовали полярникам и пограничникам. Пели "Все выше!". Каждый хотел стать Ворошиловским стрелком.

А потом неожиданно летом узнали о войне. И были рады: теперь-то наши войска отличатся. Но взрослые что-то радоваться не спешили.

После гибели отца на фронте, отдали меня в обучение часовщику Василию Андреевичу Быкову. Работал с Толей Быковым, который тоже был учеником, но после утонул, спасая на Томи тонувших двух девчат. Потом еще у нас учеником был Мишка Чумаков, которого милиционер застрелил, с целью завладеть Мышкиным выборным баяном. А еще работал я после с мастером молодым Виктором Стасюком. И получалось у меня плохо. Отцовское мастерство не передалось мне по наследству.

Всяко жили. Санька Синица, старый поварской черпак с помойки песком отчистил, сел на крыльце столовой.

- Дяденька, вам кило сахара нужно? Счас вынесу!

Прохожий дает ему деньги, Санька заходит в столовую, проходит с черпаком на кухню, столовские ничего понять не могут, а Санька с кухни уже через черный ход во двор идет. А мужик ждет на крыльце столовском.

Мы тогда прорехи зашивали через край, а вши особенно гнездились в этих швах.

А шкет балансирует финку на кончике пальца, растопырит пальцы по скамье, один удар финкой меж пальцев, другой в скамью. Тра-та-та!


2. МЕЧТЫ. МЕЧТЫ!..

ЩУЧИНСК ЖИВЕТ В МОЕМ СЕРДЦЕ


До Великой Отечественной войны мы каждое лето ездили отдыхать в Щучинск, где жили наши родственники. Муж материной сестры моей тетушки Александры Ивановны, Сафронов Сергей Александрович работал тут хирургом и главврачом в райбольнице до войны. В семье Сафроновых жила и моя бабушка Мария Сергеевна. Они жили в большом деревянном доме на улице Советской недалеко от бора и районной больницы.

Каждый раз, когда мы ехали на поезде, я все старался подстеречь момент, когда появятся на горизонте горные цепи. Но они всегда появлялись внезапно. Только что была ровная степь и вдруг белые и синие горы появлялись в мареве. Затем исчезали, чтобы появиться вновь уже под другим углом.


Сойдя с поезда, мы прежде всего попадали на пристанционный базар В жизни тогдашнего Щучинска всегда был привкус варенца, жаренных семечек, навоза т полыни, да еще озерной воды и соснового бора.

А на центральном Щучинском базаре в центре села по воскресеньям пели слепые кобзари. Я тогда впервые увидел такой удивительный инструмент, как кобза.

За железнодорожной станицей было тогда всего несколько мазанок, а от вокзала улицы тянулись вдаль к бору и сопкам. Было много глинобитных домов, к которым примыкали обширные огороды. Ближе к озеру были и старые деревянные дома, может, даже дореволюционной постройки.

За мостиком через речушку поднимался высокий забор, который манил здешних пацанов тем, что за ним росла облепиха.

Если я шел от «Сафроновского» дома влево, то приходил в бор к великолепному нагромождению камней и по тропинке мог спуститься к озеру. Если же шел направо по дороге, то приходил к стеклозаводу, Здесь валялось много слитков расплавленного стекла. И можно было посмотреть, как мастера собственными легкими выдувают из расплавленного стекла посуду.

Еще запомнились на берегу озера ветряк, вырабатывавщий электроэнергию, и водокачка, звонко стучавшая в бору. Мы собирали в бору грибы, тут было удивительное изобилие рыжиков. Их солили бочками.

В годы войны Сафронов погиб на фронте. Александра Ивановна уезжала нп фронт брюнеткой, а приехала седой. И потом вышла за врача, у которого и фамилия-то была Негодяев. Уехала на Урал, а бабушку выгнали из Сафроновского дома - велик, мол, бабаушка стала жить в саманухе.

В 1944-ом переехали мы с матерью в Щучинск, где прежде не раз отдыхали. Матери казалось, что Щучинске войну пережить легче. Может, так оно и было. Но в Томске мы бросили большую квартиру, а в Щучинске ничего не получили и с тех пор так и мотались по частным квартирам. Бабушка помочь не могла. Сама ютилась в крохотной землянке.

В Щучинске я работал в промкомбинате. Уже пописывал стишки и предлагал районной газете. Но стишки были слабоваты. На местном футбольном поле паслись коровы я и написал:


Мечты, мечты! Где ваша сладость! -

Сказал поэт и прав был он.

И Щучинску приснилась радость:

Огромный, новый стадион...

Газетчики попросили меня написать статью на эту тему. Они опередили события. Мои статьи были где-то впереди. На расстоянии этак лет двадцати от меня.

Я жил то в землянке на Станционной, где жила мама. Она работала в железнодорожном ресторане буфетчицей, потому и поселилась на улице Станционной.

Но чаще я ходил ночевать к бабашке Марии Сергеевне, ее землянка была ближе к сопкам, к бору, а главное от неё было близко идти до часовой мастерской, помещавшейся в Щучинском промкомбинате. Там в большой комнате работали немцы, которые только освободились из трудармии. Руководил ими Карл, немцы были все худые, изможденные, они рисовали вывески и делали репродукции картин для столовых, для санаториев и всяких учреждений. Полотно они линовали так, чтоб получались клеточки, также линовали и открытку, с которой надо было рисовать картину. Чаще всего рисовали «Утро в сосновом бору». Медведи получались злыми, как сержанты сверхсрочной службы. Краски художники делали сами, бог весть из чего.

Тут же помещалась моя клетушечка. Где я пытался ремонтировать щучинцам часы. Моего мастерства едва хватало на ходики и будильники. Конечно, это была авантюра, что я туда устроился. Не моего это ума было дело. Мне много помогали другие щучинские мастера: дядя Ваня Соколов и Григорий Пятиминогин.

Везде всюду и всегда я много читал. Возможно, что и бессистемно. Впрочем, система была своя. А. Додэ. Мериме, Франс, Гоголь, Чехов, Толстой, Горький, Конан Дойль - казались членами одной семьи, как и Твен, Гашек, О.Генри, Джером К.Джером, Драйзер и многие другие подобные писатели.

Сопки из огромных камней, то похожих на гигантские блины, то на динозавров. Игра веков, ветров, дождей и снегопадов. Все это развивало фантазию

За станцией в годы войны появилось множество полуземлянок. Так называемый Копай город. Я тайком ходил мыться в душевую железнодорожников. По-моему это был единственный душ в тогдашнем Щучинске.


Я часто бывал в Доме культуры на Станционной улице. Там тогда профессор Бюль-Бюль, отец будущего певца Поллада Бюль-Бюль оглы.А еще крутили американские фильмы. Мне запомнился фильм «Мститель из Эльдорадо». Мне бы самому - сомбреро, лошадь, пару кольтов, я бы поскакал мстить за погибшего на фронте отца. В Щучинске тогда жило немало ссыльных чеченцев и ингушей. Я видел, как японцы под конвоем всего двух наших солдат цело ротой маршировали по щучинским улицам. Их использовали на строительных работах.

Поскольку Щучинск после Томска мне показался тесным, мы переехали в Караганду. Но Щучинск на всю жизнь остался в памяти, как самое прекрасное воспоминание о годах бедного и трудного отрочества. Я несколько раз в разные годы приезжал в него, гостил. Потом переписывался со щучинцами: Владимиром Михайловичем Порозовым и Николаем Дубовицким. Я в жизни немало поездил, многое видел, но Щучинск памятен и неповторим!.

И вот Караганда. Мне шел шестнадцатый год, но на вид можно было дать и двенадцать. Сомнительное преимущество! Ночь, в вокзале лишь стоять можно, железнодорожник кричит:

- Не выходить до рассвета! И вещи держите!

А так хотелось на двор! В поезде-то уборной не было!

Цыганенок залез спать на вокзальный шкаф. И во сне обоссался. Верьте, не верьте, но уже тогда я знал, что когда-нибудь об этом напишу. Пусть я буду жить в Сибири, на луне, или в каком-нибудь таборе, но напишу!

Мы с матерью кое-как нашли жилье в этой Караганде и ютились в землянке у одного татарина, столетнего спекулянта.

Шахтные вентиляторы, терриконы. Дом отдыха шахтеров, танцы в клубе УНШа, то есть, управления новых шахт. Витя Сычев с матерью жили одно время у нас в землянке. Мама звала их: "пара белоглазых".

Возле парка нищий,

- Ба-альшой спасиба-памагите! Беспрестанно.

Прошел, дал. Иду обратно - опять просит.

- Сколько можно давать?

- А сколько можно ходить?


Оборван я был, как бес.

Сходил однажды на концерт в музучилище и написал грустное:


Я шел. В одинокой печали

Шумел заколдованный лес

И тусклые звезды мерцали

Из черной пучины небес.


Ну, ясно - черная пучина, заколдованный лес. А почему не быть дежурным образам? В шестнадцать лет? Что материалом было? Обрывки школьной программы? Блатные песни? Подзаборный фольклор? Но хотелось - стихами.

Все вокруг было бедным. Даже базарчики местные. Почти ничего-то на них было, кроме семечек и грубошерстных носочков. Но и это купить было не на что.

Отменили карточки на хлеб, коммерческий хлеб появился из пеклеванной муки и запах от него шел вкусный, а денег на него не было.

Улицы Нижняя, Средняя, Крайняя, Зелентрест, УНШа. Танцплощадка в центре образованного барками квадрата. Аккордеоны-четвертушки, цыгане.

Ил-12 на моих глазах упал в парк Зелентреста. Зинатулла, татарчонок из деревни к деду приехал, учился у меня танцевать и курить. Преуспел.

Шибаевский водовоз возил Шибаеву-начальнику чистую воду, а мы пили из грязного водоема. Пшенка в брикетах - главная наша пища, разваришь брикет и кажется, что в нем есть и масло, хотя его там не было в помине, но голод - лучший кулинар. А то грызешь брикет просто так, варить, так это долго ждать, а желудок требует.

Голод и холод. Непонятные метания и поиски. "Гречка". Лет тринадцать. У калитки. Кладет себе в рот мои пальцы и больно кусает. Стихи в тетрадке:



следующая страница >>