shkolageo.ru 1 2 ... 13 14

1,1


Кони несут среди сугробов, опасности нет: в сторону не бросятся, все лес, и снег им по брюхо — править не нужно. Скачем опять в гору извилистой тропой; вдруг крутой поворот, и как будто неожиданно вломились с маху в притворенные ворота при громе колокольчика. Не было силы остановить лошадей у крыльца, прота­щили мимо и засели в снегу нерасчищенного двора...

Я оглядываюсь: вижу на крыльце Пушкина, боси­ком, в одной рубашке, с поднятыми вверх руками. Не нужно говорить, что тогда во мне происходило. Выска­киваю из саней, беру его в охапку и тащу в комнату. На дворе страшный холод. Смотрим друг на друга, це­луемся, молчим! Он забыл, что надобно прикрыть на­готу, я не думал об заиндевевшей шубе и шапке.

Было около восьми часов утра. Не знаю, что дела­лось. Прибежавшая старуха застала нас в объятиях друг друга в том самом виде, как мы попали в дом: один — почти голый, другой — весь забросанный сне­гом. Наконец, пробила слеза — мы очнулись. Совест­но стало перед этой женщиной, впрочем, она все поня­ла. Не знаю, за кого приняла меня, только, ничего не спрашивая, бросилась обнимать. Я тотчас догадался, что это добрая его няня, столько раз им воспетая, — чуть не задушил ее в объятиях.

Все это происходило на маленьком пространстве. Комната Александра была возле крыльца, с окном на двор, через которое он увидел меня, услышал коло­кольчик. В этой небольшой комнате помещалась кро­вать его с пологом, письменный стол, диван, шкаф

с книгами. Во всем поэтический беспорядок, везде раз­бросаны исписанные листы бумаги, всюду валялись обкусанные, обожженные кусочки перьев.

Я между тем приглядывался, где бы умыться... Кой-как все это тут же уладили, копошась среди отры­вистых вопросов: что? как? где? Наконец, помаленьку прибрались; мы уселись с трубками. Беседа пошла привольнее; многое надо было рассказать, о многом расспросить друг друга!

Пушкин показался мне несколько серьезнее преж­него, сохраняя, однако ж, ту же веселость. Он, как ди­тя, был рад нашему свиданию, несколько раз повто­рял, что ему еще не верится, что мы вместе. Прежняя его живость во всем проявлялась в каждом слове, в каждом воспоминании: им не было конца в не­умолкаемой нашей болтовне. Наружно он мало пере­менился, оброс только бакенбардами.


...Среди разговора внезапно он спросил меня: что о нем говорят в Петербурге и в Москве? Я ему ответил, что читающая наша публика благодарит его за всякий литературный подарок, что стихи его приобрели на­родность во всей России и, наконец, что близкие и друзья помнят и любят его, желая искренно, чтобы скорее кончилось его изгнание.

Он терпеливо выслушал меня и сказал, что несколько примирился в эти четыре месяца с новым своим бытом, вначале очень для него тягостным; что тут хотя неволь­но, но все^гаки отдыхает от прежнего шума и волне­ния; с Музой живет в ладу и трудится охотно и усердно. (434 слова) (По И. И. Пущину. Записки о Пушкине)

2,2

Я сидел один в полутемной комнате, погруженный в какую-то книгу, и не слышал звонка в передней. И вдруг, подняв глаза, увидел на пороге громадней­шую фигуру в распахнутой шубе и высокой бобровой шапке. Это был Ф. И. Шаляпин. Я видел его лицо до сих пор только на страницах иллюстрированных журналов. Он заполнял собою все пространство рас­пахнутой двери, а за ним где-то в полумраке белела пе­леринка смущенной горничной.

— Алексей дома? — прогудел его хрипловатый с мороза голос.

Не дожидаясь ответа, он подошел ко мне, бесцере­монно заглянул в лежавшую передо мной книгу. Серо­ватый рассеянный взгляд его скользнул по светлым пуговицам моей студенческой тужурки.

— Филолог? Энтузиаст? По вихрам вижу!

Я не нашелся, что сказать. Величественным, мед­ленным шагом Шаляпин направился через всю обшир­ную комнату к двери библиотеки. Он шел, как идут на сцене знатные бояре, как какой-нибудь старый князь Иван Хованский, окруженный почтительной челядью. Ничто не нарушало спокойствия его внезапно окаме­невшего лица. И тут откуда-то из-за угла выскочила с оглушительным лаем Буська, коричневый бульдог, любимица всей семьи. Она пришла в ярость, чувствуя запах медвежьей шубы, ее янтарные прозрачные глаза вспыхнули колючей искрой собачьей ненависти, кожа складками собралась на загривке, упругие ляжки на­пряглись перед решительным прыжком.


— Ах, вот вы как? — опять прогудел Шаляпин, и все лицо его собралось в такие же угрожающие бульдожьи складки. В какую-то долю секунды он очутился на чет­вереньках и мелкими торопливыми шажками побежал навстречу Буське, волоча по гладкому паркету полы своей шубы. В эту минуту он обрел разительное сходст­во с вылезшим из берлоги медведем — даже рявкнул приглушенно раза два-три. Но что сделалось с несчастной собакой! Буська, взвыв от ужаса и неожиданности, задом поползла под диван, царапая разъезжающимися лапами скользкий пол. Шаляпин усмехнулся под нос и вновь выпрямился во весь гигантский рост. Серьезно и медлительно, как за минуту до этого, он продолжал свое боярское шествие. А в дверях кабинета стоял Горь­кий и, сморщившись, давился от беззвучного смеха.

Шаляпин часто бывал в эти дни в кронверкской квартире, и я гораздо чаще привык видеть его в домаш­ней обстановке, чем на сцене. В тот зимний сезон он иг­рал в театре Народного дома, тут же на Кронверкском, и часто после спектакля заезжал ужинать к Горькому. Как ясно вижу я его за столом священнодействующим над разными закусками и салатами! Он оживленно рас­сказывает что-то, а сам в это время тянется к соуснику, угловато, торжественно развернув ребром поставлен­ную ладонь. И каждому ясно, что он только что пел Оло-ферна1, — до того этот безотчетный для него самого жест напоминает рельефные изображения властелинов Ассирии. Даже глаза Федора Ивановича несколько су­жены по-восточному. Временами он, забывшись, под­носит руку к несуществующей, завитой в смоляные ко­лечки бороде. А сам рассказывает что-нибудь о Нижего­родской ярмарке, хвалит никому не ведомое испанское вино или передает последний театральный анекдот. (435 слов) (В. А. Рождественский. Страницы жизни)

3,3

Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схва­чен под руку губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма прилич­ный для человека средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком малый. Когда уста­новившиеся пары танцующих притиснули всех к сте­не, он, заложивши руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно. Многие дамы были хорошо одеты и по моде, другие оделись во что бог послал в гу­бернский город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесан­ные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и сме­шили дам так же, как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичи­ков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не рас­ставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове не носили ни хохлами, ни букля­ми, ни на манер «черт меня побери», как говорят французы, — волосы у них были или низко подстри­жены, или прилизаны, а черты лица больше закруг­ленные и крепкие. Это были почетные чиновники в городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обде­лывать дела свои, нежели тоненькие. Тоненькие слу­жат больше по особенным поручениям или только


числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а всё прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у то­неньких, зато в шкатулках благодать божия. У то­ненького в три года не остается ни одной души, не за­ложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь — к явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодья­ми. Наконец толстый, послуживши Богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным рус­ским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро. Нельзя утаить, что почти такого рода размыш­ления занимали Чичикова в то время, когда он рас­сматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица. (454 слова) (Н. В. Гоголь. Мертвые души)

4,4

Чайковский проснулся рано и несколько минут не двигался, прислушиваясь к перезвону лесных жаво­ронков. Даже не глядя в окно, он знал, что в лесу ле­жат росистые тени.

На соседней сосне куковала кукушка. Он встал, по­дошел к окну.

Дом стоял на пригорке. Леса уходили вниз, в весе­лую даль, где лежало среди зарослей озеро. Там у ком­позитора было любимое место — оно называлось Ру­дым Яром.

Сама дорога к Яру всегда вызывала волнение. Бы­вало, зимой, в сырой гостинице в Риме, он просыпался среди ночи и начинал шаг за шагом вспоминать эту до­рогу: сначала по просеке, где около пней цветет розо­вый иван-чай, потом березовым грибным мелколесь­ем, потом через поломанный мост над заросшей реч­кой и — вверх, в корабельный бор.


Он вспоминал этот путь, и у него тяжело билось сердце. Это место казалось ему наилучшим выражени­ем русской природы. Он знал, что сегодня, побывав там, вернется — и давно живущая где-то внутри люби­мая тема о лирической силе этой лесной стороны пе­рельется через край и хлынет потоками звуков.

Так и случилось. Он долго простоял на обрыве Рудо­го Яра. С зарослей липы и бересклета капала роса. Столько сырого блеска было вокруг, что он невольно прищурил глаза.

Но больше всего в этот день Чайковского поразил свет. Он вглядывался в него, видел все новые пласты света, падавшие на знакомые леса. Как только он раньше не замечал этого?

С неба свет лился прямыми потоками, и под этим светом особенно выпуклыми и кудрявыми казались вершины леса, видного сверху, с обрыва.

На опушку падали косые лучи, и ближайшие ство­лы сосен были того мягкого золотистого оттенка, ка­кой бывает у тонкой сосновой дощечки, освещенной сзади свечой. И с необыкновенной в то утро зоркостью он заметил, что сосновые стволы тоже отбрасывают свет на подлесок и на траву — очень слабый, но такого же золотистого, розоватого тона.

И наконец, он увидел сегодня, как заросли ив и оль­хи над озером были освещены снизу голубоватым от­блеском воды.

Знакомый край был весь обласкан светом, просве­чен им до последней травинки. Разнообразие и сила освещения вызвали у Чайковского то состояние, когда кажется, что вот-вот случится что-то необыкновенное, похожее на чудо. Он испытывал это состояние и рань­ше. Его нельзя было терять. Надо было тотчас возвра­щаться домой, садиться за рояль. Чайковский быстро пошел к дому.

Дома он приказал слуге никого к себе не пускать, прошел в маленький зал, запер дребезжащую дверь и сел к роялю.

Он играл. Он добивался ясности мелодии — такой, чтобы она была понятна и мила и Фене, и даже старо­му Василию, ворчливому леснику из соседней поме­щичьей усадьбы.

Он играл, не зная, что Феня принесла ему земляни­ки, сидит на крыльце, крепко сжимает загорелыми пальцами концы белого головного платка и, приот­крыв рот, слушает. А потом приплелся Василий, сел рядом с Феней.

— Играет? — спросил Василий. — Прекратить, го­воришь, нельзя?

— Никак! — ответил слуга и усмехнулся на необра­зованность лесника. — Он музыку сочиняет. Это, Ва­силий Ефимович, святое дело.

(455 слов) (К. Г. Паустовский. Скрипучие половицы)

5,0


следующая страница >>