shkolageo.ru 1 2 ... 27 28

Симона Вейль



ПИСЬМО К ОДНОМУ МОНАХУ


(1943)


Петр Епифанов



БЕСЕДА


С СИМОНОЙ ВЕЙЛЬ



о кафолической Церкви, избрании Израиля, откровении язычникам

и других важных предметах веры и священной истории


Предисловие мадам Флоранс де Люсси,

к публикации «Письма одному монаху»1

(«Lettre à un religieux»)

в составе сборника:

Simone Weil. Oeuvres. Ed. Gallimard, 1999.


Постоянно озабоченная тем, чтобы найти служителя Церкви, способного разрешить ее сомнения относительно условий, на которых она могла бы войти в Церковь и креститься, Симона Вейль поделилась этой проблемой с Жаком Маритеном, который указал ей на о. Кутюрье, доминиканца, известного широким кругозором. Симона Вейль написала ему 15 сентября 1942 года2, изложив в 14 пунктах предметы, представляющие для нее трудность. Это письмо было своего рода наброском другого письма, гораздо более длинного (число пунктов возросло в нем до 35), которое она закончила незадолго до своего отъезда в Англию и через своих родителей передала на дом о. Кутюрье.

В этом письме-эссе получил свое окончательное развитие «Вопросник» из 5 пунктов, который она подала в конце марта 1942 г. в Каркассоне о. Видалю3. Но, хотя между этими вопрошаниями и существует очевидная преемственность, здесь они очень отличаются по тону и стилю от вопросов в письмах к о. Перрену, не оправдавшему надежд Симоны Вейль. Ее преследовала идея найти богослова свободомыслящего, способного выйти за рамки взглядов видимой Церкви и воспринять учение о Церкви тотальной, в смысле вселенского вместилища всех нынешних и прежних духовных богатств, даже неявных, любой степени инакомыслия.

Поток этого необъятного письма-эссе несет в величайшем беспорядке материал аргументации. Среди блестящих или глубоко разумных штрихов совершенно безнадежно намешаны истина, ложь, домыслы. Первое впечатление, которое оно производит, – это впечатление путаницы от безудержного нагромождения предпочтений и антипатий и множества всевозможных гипотез и сближений, открывающих двери для синкретических тенденций…


Из чтения этих страниц с полнейшей очевидностью явствует, что отречение от Израиля, неистовое предубеждение, дошедшее до точки замерзания, сыграло глубоко дестабилизирующую роль в тех отношениях, которые Симона Вейль желала обрести с Церковью. Высказанная ею аргументация крутится вокруг следующей точки: она не видит никакой возможности когда-либо придти к принятию христианской концепции истории. Итак, она отвергает две вещи: с одной стороны, учение о связи между двумя Заветами, которая видит в Ветхом Завете дело педагогики Бога, приготовляющей Его народ к пришествию Мессии. С другой стороны, она ополчается против того, что называет суеверием хронологии (и, следовательно, против понятия о прогрессе): «Прошедшее и будущее симметричны. Хронология не может иметь решающего значения в отношениях между человеком и Богом, – в тех отношениях, мерой которых является вечность». Это означало восстать против привилегированного предназначения Израиля и понятия об «избранном народе». Симона Вейль ставит под сомнение способность Израиля (до вавилонского пленения) достигнуть познания истинного Бога и провозглашает, кстати и некстати, превосходство язычников над Израилем, что заставляет ее относиться с симпатией к взглядам Маркиона…4 Но, в силу собственных антиисторических взглядов, Симона Вейль выражает симметрично-равные по грубости суждения как в отношении Израиля, так и в отношении христианства, утверждая, что познание Бога не более распространено в христианстве, чем вне его.

При этом она весьма высоко ставит образ Мелхиседека, священника и царя Салима, и пускается по его поводу в более чем спорные домыслы. Эта загадочная фигура из Книги Бытия, многократно упоминаемая в Послании к Евреям, весьма ярким образом представляет священство плодом Откровения изначального и как бы выходящего за пределы времени, что полностью отвечало представлению Симоны Вейль о подлинной духовности. Она, кажется, не понимала, что, отдавая предпочтение этой фигуре и тем книгам Ветхого Завета, которые расценивает как «вдохновенные», она присоединяется к пророческому и мистическому пути Израиля – в отличие от направления Торы, законодателей и судей.


Итак, по духу она все же – дочь Израиля, и ее голос нашел свое эхо, при удивительном сходстве акцентов, в голосе такого великого представителя еврейской духовности как Мартин Бубер.


Предисловие собеседника


Госпожа Флоранс де Люсси является многолетним исследователем, комментатором и издателем произведений Симоны Вейль. При ее ближайшем участии вот уже 20 лет осуществляется издание первого полного собрания сочинений, – заслуга, за которую ей будут благодарны ныне живущие и будущие ценители мысли и личности этого замечательного и яркого философа ушедшего двадцатого века. Но взгляды и писания Симоны никогда и никем не воспринимаются просто как объект академического исследования. Они всегда рождают во внимательном читателе, кем бы он ни был, или искреннее сопереживание, или резкое отторжение, и очень часто – смесь того и другого. Особенно горячую полемическую реакцию вызывают труды Симоны, где наиболее ярко выражено то, что принято называть ее «гностицизмом» и «антииудаизмом». На наш взгляд, и предисловие г-жи де Люсси к «Письму одному монаху» представляет собою образец весьма пристрастной оценки.

Она пишет, что Симону Вейль «преследовала идея найти богослова свободомыслящего, способного выйти за рамки взглядов видимой Церкви и воспринять учение о Церкви тотальной, в смысле вселенского вместилища всех нынешних и прежних духовных богатств, даже неявных, любой степени инакомыслия». Однако на самом деле Симона, обращаясь к своему адресату, выражает иные намерения: «Я прошу у Вас четкого ответа – без формул типа «я думаю, что» и т. п. – относительно совместимости или несовместимости каждого из этих мнений с принадлежностью к Церкви. Если они несовместимы, я хотела бы, чтобы Вы сказали четко: «Я откажу в крещении (или в отпущении грехов) любому, кто скажет мне, что присоединяется к мнениям, изложенным в пунктах под номером таким, таким и таким». (…) Я прошу только ответа категоричного». Итак, вольнодумца в среде католического клира Симона не искала. У нее не было желания основать секту или что-то подобное. Ей хотелось донести до сознания Католической Церкви мысли, которые она считала истинными и насущно важными для христианства и, в конечном счете, для всего человечества. И в отстаивании своих убеждений она была готова идти до конца: «Если эти мысли в самом деле несовместимы с принадлежностью к Церкви, (…) то я не вижу, как можно избежать вывода, что мое призвание – оставаться христианкой вне Церкви. Возможность такого призвания хотя бы для одного человека означала бы, что Церковь, называясь по имени католической, в действительности таковой не является, и что она должна однажды ею стать, если ей суждено исполнить свою миссию».


Да, многие места из письма, особенно при поверхностном чтении, способны больно ранить душу христианина. Однако оно не было ни ультиматумом, ни злой карикатурой, ни претензией на обвинительный акт. Оно, прежде всего, взывало к братскому, доброжелательному вниманию и исходило от души, «алчущей и жаждущей правды». Но почему-то многие (г-жа де Люсси в этом подходе не одинока) предпочитают, не входя в подробности, строить оценку «Письма» на комбинациях из таких фраз, как: «в величайшем беспорядке», «безнадежно спутано», «безудержное нагромождение», «неистовое предубеждение»...

Письму предшествовала огромная предварительная работа мысли, о которой могут дать представление семнадцать толстых «Тетрадей», составляющих шестой том (общим объемом, вместе с комментариями, около 2500 страниц убористым шрифтом) полного собрания сочинений Симоны Вейль. Практически все основные идеи, высказанные в письме, ранее уже были изложены ею в разных статьях 1941-42 годов.

Что касается большой доли домыслов и допущений, на чем г-жа де Люсси делает особый акцент, то Симона и не выдает такие допущения за доказанную истину: «Изложенные ниже мнения имеют для меня разную степень вероятности или определенности, но все они в моем сознании сопровождаются знаком вопроса. Я выражаю их в изъявительном наклонении только по причине бедности языка (…). В области священного я ничего не могу утверждать категорически». Нельзя забывать, что перед нами не диссертация, не статья для печати, но документ исповедального характера.

Письму, несомненно, не хватает систематичности, эмоции нередко выплескиваются через край. В некоторых случаях Симона делает поспешные заявления о том, о чем мало информирована или знает из случайных и ненадежных источников (например, о вероучениях манихеев и катаров). Однако все исторические, богословские, экзегетические вопросы, поставленные ею, звучат актуально для христианской мысли. При кажущейся пестроте, они связаны воедино общей задачей. Симона видела назревшую необходимость по-новому, глубже и многограннее, чем прежде, осмыслить понятия христианской цивилизации и прогресса, соотношение между Ветхим и Новым Заветами, между мистическим откровением и догматикой, разглядеть блеск лучей божественного Откровения в культурах языческих народов – и найти ту богословскую основу, на которой может быть продолжен во всемирном масштабе религиозный синтез, начатый еще в патристическую эпоху, но так и не завершенный.


* * *

История написания этого документа, в самых общих чертах, такова.

14 июня 1940 года в никем не защищаемый Париж вошла армия Германского рейха. 22 июня был подписан «договор о перемирии» между Германией и Францией – фактическая капитуляция французского правительства перед гитлеровской военной машиной. По условиям договора, две трети страны оказались под управлением оккупационного командования, остальное было оставлено под номинальным контролем зависимого от немцев правительства маршала Петэна.

Симона Вейль покинула Париж 13 июня вместе со своими пожилыми родителями. Среди многотысячных толп беженцев, где поездом, где пешком, семья добралась до города Виши, который стал отныне административным центром «Французского государства» (слово «республика», в угоду немцам, было отвергнуто). После месячного пребывания здесь Вейлям удалось переехать в Марсель. Здесь Симона пыталась найти работу по специальности, подавая заявки на соискание места преподавателя философии или математики. Однако на «неоккупированной территории» вскоре вступили в действие нацистские законы, запрещавшие евреям преподавательскую деятельность. Симона пыталась было «огрызаться», направляя то министру образования, то на имя комиссара по еврейскому вопросу5 саркастические письма, но они остались без последствий. Можно сказать, что к счастью, ибо невозможность трудоустройства и какой-то общественной деятельности побудила думать о скорейшей эмиграции. Останься Симона на Юге Франции до ноября 1942 года, жизнь ее и ее родителей, скорее всего, закончилась бы в лагере смерти6.

В течение 1941 и начала 1942 года Симоне выпало много, как никогда прежде, свободного времени для духовных размышлений. Как случилось, что именно европейская – христианская! – цивилизация выносила в своих недрах гитлеровский нацизм? Как случилось, что ее родина, жизнелюбивая, культурная, демократическая Франция, почти без сопротивления встала на колени перед врагом? Не лежит ли и на ее народе доля вины в европейской трагедии? Все эти жестокие вопросы, которые Симона ставила перед собой предельно остро, довлели над ее мыслью, когда она решала самый мучительный вопрос своей жизни – об отношении к Церкви, к историческому христианству.


По вере, по страстному устремлению сердца, – Симона была христианкой уже с 1938 года, когда она пережила откровение, ощутив живое присутствие Христа во время служб Страстной седмицы в монастыре Солем. Каждый раз, когда она бывала на мессе (во время своего вынужденного «отдыха» она старалась посещать церковь как можно чаще), и во время уединенной молитвы это переживание повторялось. Однако живое чувство встречи с Божественным Учителем побуждало ее быть абсолютно честной перед Его земной Церковью, в которую ей предстояло войти через крещение. Зримым образом этой Церкви для Симоны, выросшей в католической стране, был, конечно, римский католицизм. Но теперь, на ее глазах, христианская Европа, духовной воспитательницей которой от самой колыбели была Римская Церковь, переживала период глубочайшего нравственного падения. Нужно было разобраться, дойти до глубинных причин, понять, где разошлись пути цивилизации и христианства, и почему Церковь, называющая себя вселенской, на исходе второго тысячелетия своей истории оказалась бессильной выполнить свою миссию даже на одном континенте.

Этому и посвящены были постоянные книжные занятия, размышления, беседы со священниками и монахами, с молодыми активистами католических организаций. Впрочем, реакция подавляющего большинства «людей Церкви» на ее поиски, вопрошания, предположения была возмущенной. Услышав об идеях этой странной еврейской девушки, которая, не будучи даже крещеной, бралась – ни много ни мало – усовершенствовать церковное учение, святые отцы уверенно объявляли ее еретичкой.

За полтора года, проведенные на Юге, Симоной были написаны несколько десятков больших и малых статей. Часть из них была напечатана в нелегальном журнале «Южные тетради», а остальные увидели свет лишь после ее смерти, в составе сборников «Ожидание Бога» и «Дохристианские предчувствия». Кроме того, часть лета и осень 1941 года она провела в деревне, работая вместе с крестьянами на виноградниках. Тяжелый физический труд Симона Вейль считала одним из важных путей к достижению цельного и нравственно очищенного знания. При ее слабом здоровье, при непрестанных изматывающих головных болях (она страдала ими с 13 лет), этот опыт давался чрезвычайно тяжело.


Образ жизни Симоны в это время был таким: с самого дня падения Парижа она питалась только хлебом и овощами, не ложилась в постель, а засыпала на несколько часов на полу. Одежда ее была всегда безупречно чиста, но всегда одна и та же. Друзья и знакомые вспоминают ее в неизменном грубом длинном плаще и зеленом шерстяном берете, в башмаках на босу ногу при любой погоде. Каждый раз, когда ей удавалось заработать хоть немного денег, она делилась ими с нуждающимися. День ее начинался с молитвы «Отче наш», которую она многократно читала по-гречески, пока не достигала полной концентрации внимания. Впрочем, об этой стороне ее жизни известно лишь из обмолвок в письмах к священнику-доминиканцу Жану-Мари Перрену – едва ли не единственному человеку, которому она поверяла такие вещи. Частичное понятие о ее духовных упражнениях дают также оставшиеся в ее тетрадях записи молитв, которые она слагала сама. Они, как и вся ее жизнь, таковы, что их не всякий решится повторить от своего лица. «Отче, Ты, который есть Добро, и я, недостойная, изыми у меня это тело и эту душу и сделай из них что-нибудь, что будет принадлежать Тебе, и пусть в вечности от меня останется только это изъятие или ничто»7.

Благодаря тому, что правительство Виши не разорвало дипломатических отношений с Соединенными Штатами и формально не вступало в мировую войну на стороне Германии, Вейли наконец смогли получить американскую визу. Еще прежде родителей и сестры туда уехал со своей семьей старший брат Симоны – Андре. 6 июля 1942 года, после месячного плавания на португальском судне, Симона Вейль прибыла в Нью-Йорк. Теперь она могла быть уверенной, что ее родные дождутся окончания войны в безопасности. Сама же, буквально с первых дней, завязала переписку с комитетом генерала де Голля «Сражающаяся Франция», прося принять ее в ряды этого движения и направить на родину для участия в антифашистской борьбе. В ожидании ответа она продолжала свои исторические и богословские занятия в Библиотеке Конгресса. Здесь, в Нью-Йорке, и появилось на свет «Письмо к одному монаху»…


Наконец, от руководства «Сражающейся Франции» было получено согласие на то, чтобы Симона приехала в Лондон, в штаб-квартиру организации, для дальнейших распоряжений. Родители, понимая, чем грозит их любимой дочери «прямое участие в борьбе на оккупированной территории», не были в силах ее удержать.

В штабе де Голля Симону зачислили в штат на должность «редактора». Подавляющее большинство функционеров организации и, прежде всего, сам ее вождь, понимали характер и причины происходящего в мире и на родине совершенно иначе, чем это видела Симона. Среди этих людей, за немногими исключениями, далеких от какого-то духовного интереса, она чувствовала себя безнадежно одинокой. Ее горячее желание участвовать в борьбе с оккупантами (то единственное, ради чего она вступила в организацию) оказалось невыполнимым. Близорукая, физически ослабленная, с характерной еврейской внешностью, для партизанского отряда или подпольной группы она могла быть опасной обузой. В течение нескольких месяцев, днями и ночами, на работе и дома Симона непрерывно писала свой последний большой текст – «Укоренение», размышление о Франции в ее истории, в ее отношении к Богу и к человеческой личности, трактат, где научный анализ сменяется иронической публицистикой, публицистика – пророческими обличениями… И она сама, и ее занятия вскоре стали вызывать у старших болезненную реакцию. «Полный бред», «эта дура», «сумасшедшая» – вот ряд эпитетов, которыми разражался генерал, багровея при одном упоминании Симоны Вейль…

В этой беспросветной ситуации наступила, наконец, развязка. 15 апреля 1943 года Симону нашли без сознания в комнате, которую она снимала. Причина была налицо: крайнее физическое и нервное истощение. В больнице, практически не вставая с постели, пока сохранялись остатки сил, она продолжала занятия по волновавшим ее темам, перечитывала любимые, заветные книги. Евангелие на греческом, сочинения св. Хуана де ла Крус на испанском, «Бхагавад-Гита» на санскрите, английская народная поэзия – вот ее повседневное чтение в последние месяцы жизни8. Немногочисленные друзья помогали с заказом нужной литературы. Последним прочитанным произведением, которое она отметила в своей записной книжке, была повесть советского писателя Василия Гроссмана «Народ бессмертен». В письмах родителям она ни словом не упоминала о болезни. Только в самом последнем попросила их не волноваться, если в ближайшие месяцы ее письма будут приходить нерегулярно. 24 августа Симона Вейль, в возрасте 34 лет, умерла в туберкулезном санатории в Эшфорде (предместье Лондона) от «ослабления сердечной мышцы, вызванного недоеданием и туберкулезом легких».


* * *

В Симониных тетрадях, среди записей той поры, когда писалось «Письмо к одному монаху», мы находим смутные предчувствия близкого конца. Отсюда, вероятно, спешка в изложении, желание высказаться обо всем сразу. Подобный стиль отличает и самую последнюю работу Симоны – «Укоренение». Оба эти документа можно сравнить с посланием, которое, запечатав в бутылку, бросает в море капитан погибающего корабля. Имея конкретных адресатов, они, однако, написаны для дальних потомков. Что касается потомков ближайших – у них Симона так же мало надеялась найти понимание, как и у современников.

В душе Симоны жила уверенность, что ей поручен, говоря ее же словами, «золотой запас, который следует передать дальше. То, что я вижу в моих современниках, всё больше убеждает меня: никто не хочет им владеть, – писала она матери всего лишь за месяц до смерти. – Это цельный слиток. Всё, что прибавляется к нему, немедленно сплавляется с остальным. По мере того как слиток растет, он становится всё компактнее. Я не могу раздробить его на мелкие части. Чтобы принять его, требуется усилие… Что касается потомков – даже если когда-нибудь снова народится поколение с мускулами и разумом, печатные труды и рукописи нашей эпохи к тому времени, несомненно, исчезнут материально. Это меня не беспокоит. Золотая жила неисчерпаема…»9

Передача этой золотой жилы в надежные руки не состоялась до сих пор. Но, может быть, настает время принять духовное наследство Симоны Вейль с ответственностью и благодарностью, для того, чтобы заключенное в нем зерно правды могло жить, расти вглубь и вширь, и приносить обильные плоды в евангельской проповеди грядущего дня. Это предполагает как работу над ошибками (от которых, на мой взгляд, она не была свободна), так и развитие лучших, плодотворных ее идей.

Мой диалог с Симоной следует порядку ее изложения. Полный текст письма разделен мною на фрагменты, каждый из которых сопровождается комментарием. Предлагаемый материал носит предварительный, черновой и дискуссионный характер.


Прошу вас с молитвою и вниманием прочесть эти страницы, не опуская и тех, которые покажутся трудными, тягостными или травмирующими. «Господь же да управит сердца ваши в любовь Божию и в терпение Христово» (2 Фес 3, 5).

_________________________________________________________________


Письмо к о. Кутюрье было впервые опубликовано в русском переводе Оксаны Игнатьевой в составе сборника: Симона Вейль. Укоренение. Письмо клирику. Киев, «Дух i лiтера», 2001. Для настоящего издания я пользуюсь собственным переводом.

Петр Епифанов


[Письмо начиналось со строк, обращенных лично к о. Мари-Алену Кутюрье, проживавшему в эмиграции, в Нью-Йорке – там же, где находилась в это время (начало осени 1942 года) и сама Симона Вейль. Кроме обычного приветствия, она, вероятно, ссылалась на философа Ж. Маритена, который дал ей адрес о. Кутюрье и посоветовал обсудить с ним свое отношение к Католической Церкви и историческому христианству. К 1950 году, когда, после смерти о. Кутюрье, текст письма Симоны попал в руки издателей, – Гастона Галлимара и сотрудничавшего с ним Альбера Камю, – начало письма было тщательно вымарано, по всей вероятности, рукой адресата. А кончается оно весьма эмоционально, на высокой ноте: «Как изменилась бы наша жизнь, если бы мы увидели, что греческая геометрия и христианская вера истекают из одного источника!» Нет ни слов прощания, ни подписи. Все остальные сохранившиеся письма Симоны Вейль, вплоть до написанных уже на смертном одре, отличают безупречная вежливость и уравновешенность тона. Оборвать письмо аффектированным восклицанием было совсем не в ее правилах. Вероятнее всего, последний лист письма уничтожен – как и его начало. К сожалению, это «незначительное» обстоятельство неизбежно влияет на общее восприятие текста.]



следующая страница >>