shkolageo.ru 1 2 3 4

Артур Х. Армстронг

Истоки христианского богословия. Введение в античную философию.


(СПб, 2003), стр.41-65


Глава IV

ПЛАТОН (1). ЖИЗНЬ И РАБОТЫ. ИДЕИ И ДУША

1. С Платона, величайшего ученика Сократа, действительно на-чинается великая осевая традиция европейской метафизики. Он в некотором роде философ начал, творец и инициатор. Никогда не существовало менее систематичного философа, и зачастую сложно обнаружить, каково было его окончательное решение по каким-либо значимым метафизическим проблемам, которые он поднимал; а ко­гда мы обнаруживаем таковое, или думаем, что обнаружили, то очень редко можем принять его как полностью удовлетворительное, даже если объявляем себя платониками. Но он на самом деле поднимал, непосредственно и осознанно или имплицитно и бессознательно, все важные метафизические проблемы, и снова и снова его решения, если даже мы их не принимаем, указывают путь, которому мы долж-ны следовать, если нам предстоит достичь истины. Его труды все-гда обладают сократическим качеством, силой пробуждать в нас стремление к истине, силой принуждать нас к проверке самих себя, чтобы выяснить, что достойно поиска и как мы должны это искать; данное обстоятельство заставляет тех, кто желает достичь истины через рациональную мысль, возвращаться к Платону вновь и вновь Каждом новом поколении. Конечно, я не хочу предполагать, что в преследовании истины для Платона «благополучное путешествие было лучше, чем прибытие». Он не оставил и следа современного агностицизма и отчаяния по отношению к универсальной морали и философским истинам. Внутри себя он носил дух Сократа и поэтому непрестанно испытывал свои собственные теории, развивал и модифицировал свою мысль. Но Платон стремился достичь надеж-ного знания истины и, особенно к концу жизни, поверил, что до-стиг окончательной истины в некоторых важных вопросах. Именно относительно нас его философия является философией начал, не-полной и вечно только наводящей на мысль, нежели обеспечиваю-щей удовлетворительные окончательные решения.

Эта книга — история философии, а не философов, и я не собира­юсь говорить о жизни мыслителей больше, чем нужно для понима­ния их учения. Определенные факты из жизни Платона весьма умест­ны для понимания его морального и политического учения и будут рассмотрены, когда мы дойдем до обсуждения этого учения. А пока необходимо сказать то, что Платон родился в 427 г., и будучи моло­дым человеком, был близким и преданным другом Сократа вплоть до смерти того в 399 г.; что он много путешествовал в Египет, Кире-ну, и, что весьма важно, на Сицилию и в Южную Италию, где об­щался с пифагорейцами с 390 по 388 гг.; что по возвращении он ос­новал первую из великих философских школ Афин, Академию, и посвятил остаток жизни работе в ней, за исключением еще двух по­ездок на Сицилию, в 366 и 361 гг. (о которых будет сказано больше, когда мы подойдем к рассмотрению его политического учения и дея­тельности). Он умер в 348 г., продолжая преподавание и сочинение работ до самой кончины. Устав Академии, величайшей из философ­ских школ Греции, требует некоторого внимания. Легально это была религиозная ассоциация для поклонения музам и ежегодно отмеча­ла их праздник. Как таковая, она была одобренной корпоративной организацией, которая имела право на частную собственность, и не­большое поместье Академия близ Колона на окраине Афин, от ко­торого произошло ее имя, оставалось во владении школы до того момента, когда она была закрыта по приказу императора Юстиниа­на 529 г. н. э. Здесь школа воздвигла святилище музам и здания, необходимые для совместной жизни и работы. Она скорее напоми­нала исследовательский институт, нежели школу или университет в нашем понимании. Там не присуждались степени, хотя читались курсы лекций, которые по мере того, как сменялись поколения, ста­новились все более формальными и систематичными; многие из чле­нов школы отдали всю свою жизнь научному и философскому иссле­дованию внутри нее, хотя изначальным намерением Платона было, чтобы школа также проводила занятия для людей, которые собира­лись стать деятельными участниками политической жизни, и в це­лом Платон вряд ли приветствовал бы позднейший тип профессио­нального философа, полностью оторванного от мира.


2. Насколько мы знаем, все работы Платона сохранились, хотя до нас дошло очень мало свидетельств о его устном учении, что он читал в Академии. Однако нет причин предполагать, что они существенно отличались от его диалогов, хотя это учение могло бы достаточно про­яснить некоторые моменты из тех, что диалоги оставляют темными.

Император Восточной Римской Империи с 527 по 565 гг.

Эти диалоги Платона ни в коем случае не являются систематиче­скими и упорядоченными изложениями некой завершенной фило­софии, строго разделенной на части. Ранние диалоги являются ис­тинно «сократическими», наиболее яркими и жизненными презен­тациями Сократа, когда он присущим ему методом ведения беседы заставляет людей исследовать себя. Затем следуют диалоги, в кото­рых Платон устами Сократа представляет все более свою собствен-:ную философию, но еще в неформальной манере живой беседы, с дра­матическим оформлением и персонажами, чье участие в дискуссии показано ярко и восхитительно: так как Платон был не только ве­ликим философом, но и величайшим из всех прозаических писате­лей Греции, и его сократические диалоги продолжают читаться с наслаждением. В этих диалогах появляется новый элемент, элемент необычайно важный. Это миф. Платонический миф можно опреде­лить как символический нарратив, в котором Платон излагает не­которое положение, в истинности которого он точно уверен, но ко-тopoe, как он полагает, может быть выражено только символами, а (необычными методами рациональной аргументации. Большинство мифов касается природы и участи души, ее жизни после отделения от тела, которое мы называем смертью. Но в некоторых мифах при­сутствуют также описания космоса, а самый значимый из них это рассказ об устроении вселенной в «Тимее»; правда, там Душа тоже занимает центральное место.

Характер поздних диалогов последовательно изменяется. Они постепенно перестают быть действительно беседами и становятся непрерывным изложением определенных философских теорий (хотя никоим образом не трактатами, формирующими часть упорядочен­ного представления какой-то философской системы). Драматичес-кое обрамление и изыск в изображении характеров исчезают. Со-крат уже более не главный рассказчик. Его место занимает таин-ственный «чужеземец из Элей »,1 пифогореец Тимей или, в последнем из диалогов, «Законах», сам Платон, искусно замаскированный. Другие участники диалога являются призрачными фигурами, един­ственная функция которых заключается в том, чтобы говорить «Да», "Нет» или «Почему же?» в надлежащих местах. В «Тимее» и «За­конах» предпринята слабая попытка полностью избежать разговор-ной формы, и большая часть этих диалогов состоит в последователь­ном изложении. Такое изменение формы соответствует, как мы уви­дим, эволюции платоновской мысли.


Возможно, будет полезно приложить список диалогов, сгруппи­рованных согласно периоду, в который они были написаны. Совре-

1 См.: «Софист»

менные исследователи Платона в общем согласны относительно по­рядка групп (но не относительно отдельных диалогов внутри них) на основаниях, выведенных как из точного наблюдения за стилисти­ческими особенностями, так и из развития платоновской мысли (мы знаем, что «Законы» были его последней работой на основании убе­дительных внешних данных, и имеем еще одну или две отправные точки).


  1. Ранние сократические диалоги. Протагор, Ион, Апология,
    Притон, Евтифрон, Хармид, Лахет, Государство, книга I,
    Гиппий I и II.1

  2. Сократические диалоги, в которых Платон излагает свою фи­
    лософию. Средняя группа. Горгий, Менон, Менексен, Евти-
    дем, Федон, Пир, Федр, Государство, книги со II по X, Кратил.

  3. Поздние диалоги. Первая группа. Парменид, Теэтет, Со­
    фист, Политик. (Эти четыре объединяются в связанную се­
    рию, излагающую и применяющую полностью развитый Пла­
    тоном метод диалектики; Софист первый из диалогов опреде­
    ленно «позднего» типа.) Вторая группа. Тимей, Критий
    (неоконченное продолжение Тимея), Филеб, Законы, Послеза
    коние («приложение к Законам», принадлежит, возможно
    кому-то из учеников Платона).

Существуют также полдюжины диалогов, в основном считаю щихся сомнительными,2 и тринадцать Писем, большинство из ко торых сейчас считаются подлинными и, в частности, одно из них Седьмое, содержит наиболее ценную информацию о деятельност! Платона на Сицилии.

3. Систематическое представление теорий, содержащихся в эти: работах Платона, почти неизбежно приведет к насилию над его мыс лью. Однако в таком кратком рассмотрении некоторая степень сис-тематизации необходима. Я ставлю целью сконцентрировать мое описание платоновского учения на единственных абсолютно реаль-ных для него сущностях, на Идеях, или Формах, и Душе, так, чтобы сначала разобраться с этим основным учением об Идеях и человечес-кой душе, к которому он приходит довольно рано и твердо придер-живается до конца жизни, а затем с дальнейшим развитием теори Идей и предметом, который в последние годы занимал Платона все больше и больше, космической функцией Души, учения, которое мы по праву можем назвать теологией. Его моральное и политическ-


1 У нас в традиции «Гиппий меньший», «Гиппий больший».

2 Куда автор, видимо, относит «Феаг», «Алкивиад» I и II, « Лисид», «Ги

парх», «Любовники», «Клитофонт», «Минос».

учение я рассмотрю отдельно для удобства, а не потому, что оно было действительно отделено от остальной его мысли. Нужно постоянно держать в уме, что данный короткий обзор платоновской мысли никак не может отдать должное ее богатству, бесконечной вариа-тивности и частой непоследовательности.

Платон начинает развивать свое собственное характерное учение с той точки, где (по мнению большинства современных исследова­телей) остановился Сократ. Сократ учил, что существует такая вещь, как моральная добродетель, что она одинакова для всех и что толь­ко зная ее, мы действительно можем стать добродетельными людь-ми. Он не пытался определить, какого рода эта добродетель. Поэто­му первой задачей Платона в развитии мысли своего учителя было определить действительную природу добродетели и души, которая, иная добродетель, становится добродетельной. Занимаясь этим, он прибегнул к помощи своих отношений с пифагорейцами и знанию их учения. Напомним, что это учение пифагорейцев заключалось, вo-первых, в том, что «вещи это числа», что существует вечное, трансцендентное нашим чувствам бытие, которое выражается толь­ко в числовых терминах, которое есть число, геометрическая схема и гармония (то есть отношение чисел друг к другу); и, во-вторых,

что душа является павшим богом, заключенным в теле, она боже­ственна, бессмертна, пред-существует и может осознать свою боже­ственность и вернуться после смерти к достойному ее месту через созерцание вечной числовой истины. Это пифагорейское учение и моральная теория Сократа являются двумя корнями платонизма. Учение, к которому пришел Платон посредством соединения этих двух элементов и от которого он никогда не отступал, кратко может быть выражено следующим образом: существует мир вечных сущ­ностей, «Форм» или «Идей», полностью отделенный от мира наших Непосредственных чувств и познаваемый лишь чистым интеллек­том. Общее имя для этих сущностей, «Идеи», на удивление обман­чиво, так как в английском «idea» означает мысль, существующую в уме, а вечные платоновские Формы (как я буду в дальнейшем их называть)1 определенно таковыми не являются. Они есть сущности, существующие «сами по себе», независимо от умов, которые позна­ют их, или вещей, которые «причастны» им (смотри ниже), хотя они содержатся в высшей реальности, Благе, и обусловлены им. Оно, в Свою очередь, является Идеей и более чем Идеей. Лишь Идеи суть объекты истинного знания, неизменные сущности, которые воспри­нимает наш ум, когда он достигает истинного, универсального зна-


ния. Когда мы рассматриваем, например, «справедливость, как она есть сама по себе» или «равенство, как оно есть само по себе», восхо­дя от частных случаев простого поведения или пары очевидно рав­ных объектов к универсальной сущности, которая лежит за ними, мы мыслим Идею справедливости и Идею равенства. И так как для Платона мир, воспринимаемый нашими чувствами, представляется вечным гераклитовским потоком постоянно изменяющихся явле­ний, о которых не может быть истинного знания, это мышление об универсальных Идеях есть единственный вид мышления, который достигает истины.

Казалось бы, подразумевается то, что существует некая Идея, со­ответствующая каждой «универсалии» или общему понятию, кото­рую мы можем мыслить, Идея грязи, Идея ногтя на ноге, и Идея кровати, и еще бесконечное множество таких же Идей, как Идея справедливости или равенства, но в действительности Платон ни­когда не выводил такого логического заключения, хотя сам в «Пар-мениде» (130а-е) поднимал вопрос о том, может ли оно быть выве­дено. Он никогда не говорит нам, какова протяженность мира Идей. Платон начинает с моральных Идей, объективных сущностей, со­ответствующих сократовским моральным определениям, и матема­тических Идей, подсказанных ему пифагорейскими числами. Поз­же он, по-видимому, убедился в существовании Идей еще более об­щего характера, требуемых развитием его диалектики, Подобного и Неподобного, Единого и Многого, Движения и Покоя, и т. д.; а так­же в существовании Идей человека, других живых тварей и четы­рех элементов. Говорить с уверенностью о том, что он был готов пой­ти далее, мы не можем. Мы должны помнить, что для Платона Идея была всегда чем-то совершенным, объективно существующим совер­шенством. И, особенно в период до написания «Софиста», он понял и изобразил это совершенство с почти чувствительной живостью. Хотя Платон всегда настаивал на том, что Идеи абсолютно немате­риальны, он, похоже, временами почти видел их воображаемым зре­нием, как очертания неизменной красоты, подобные тем, что при­сутствовали в греческих скульптурах, к которым художник прила­гал все свои силы, чтобы выразить совершенство внешней формы (и Eidos, Идея, означала «внешнюю форму» не только в обыденной гре­ческой речи, но, вероятно, также и в языке древней пифагорейской философии). Это видение идей как совершенств, понятых силой воображения, сделает для Платона очень сложным принятие в их класс чего-то такого, что с трудом может пониматься как абсолют­ное совершенство, даже если для него можно создать общее поня­тие, или даже чего-то простого или недостойного (хотя он смеется над собой за это нежелание, как не философское). Так, возможно,


ясняется тот факт, что он никогда не чувствует необходимости выводить Идеи из какой-либо еще более предельной сущности, но удовлетворен содержательным их рассмотрением как существующих «самих по себе» и останавливается на этом. Это одна из наиболее существенных точек расхождения между Платоном и всеми языческими и христианскими платониками, по крайней мере со второго века н. э. и далее.

Еще невероятнее, чтобы Платон ввел в мире Идей безграничность : неопределенность, допуская Идею для каждого общего понятия. Он был слишком пифагорейцем в своих предпочтениях границы и определенности. Безграничный и неопределенный мир Идей не был бы для него благим или совершенным и, кроме того, был бы непознаваем, а вся функция теории Идей заключается в том, чтобы предоставить объяснение истинного знания. Платон все ближе под-ходил к мысли, что Идеи на самом деле создают мир, органичную и гармоничную структуру, с которой должно сообразовываться наше мышление, если мы хотим прийти к истине. О платоновских взглядов на способ мышления, на который мы должны опираться, чтобы достигнуть истины, я скажу более при обсуждении позднейших теорий его учения. Но уже в «Государстве» он показывает, как ум может восходить через иерархию Идей, пока не достигнет высшей и наиболее универсальной Идеи всего, идеи Блага, которая есть «солнце интеллигибельного мира», причина других Идей и нашего знания o них, первый принцип и окончательное оправдание бытия; он также говорит, без объяснения, что она «по ту сторону бытия». Весь фрагмент необычно изолирован и сложен для интерпретации. Платон когда не развивает свою мысль об Идее Блага в каких-либо других написанных трудах, хотя мы знаем, что ближе к концу жизни он читал лекцию о Благе в Академии; все, что осталось от нее, это утверждение «Благо есть Единое». Платон, по-видимому, всегда говорил об этой высшей сущности с величайшим почтением и предосторожностью. Поздние платоники многое выстроили на этом изолированном намеке, но нам не следует приписывать все их заключения Платону. Однако из фрагмента в «Государстве» (508е) и некоторых подсказок еще кое-где кажется совершенно ясным, что Благо это нечто весьма напоминающее то, что мы подразумеваем под Богом.


Будучи причиной Идей и нашего знания о них, Благо преодоле­вает огромное расстояние, которое Платон устанавливает в духов­ном мире между Идеями и Душой, объектом знания и знающим; и, таким образом, хотя Благо и высшая из Идей, оно нечто большее, чем просто Идеи, которые в себя включает. Благо — единственная трансцендентная сущность абсолютного совершенства, оно есть по-следняя причина и объяснение вселенной. Благо, однако, это не Бог,

который управляет и распоряжается в видимой вселенной. Таким Богом, как мы увидим, для Платона является Душа, а не Идея.

Каково отношение Идей к отдельным вещам, которые мы воспри­нимаем нашими чувствами? Платон никогда это особо не проясняет. Он совершенно убежден, что именно Идеи делают индивидуальные вещи тем, что они есть — если можно сказать, что они вообще есть. Платон говорит, что именно через «причастность» к Идее круга вещи становятся круглыми, и т. д. Но что он точно подразумевает под «причастностью», Платон никогда не объясняет. Мы увидим, одна­ко, один способ, которым он пытается навести мост между Идеями и чувственным миром, когда подойдем к рассмотрению его теологии.

4. С теорией Идей, универсальных неизменных объектов истин­ного знания, неразрывно связано платоновское учение о душе. У ду­ши должны быть Идеи, чтобы их знать, если она хочет достигнуть надлежащей добродетели, и душа должна определенным образом существовать, чтобы знать Идеи. Душа для Платона, как и для Со­крата, является разумной и моральной личностью, наиболее важ­ной частью человека, а для Платона она не только наиболее важна, но и гораздо более реальна, чем тело, в полную противоположность ранним греческим верованиям. Однако учение Платона, как я гово­рил ранее, имеет двойственное происхождение, и душа для него не только личность, согласно Сократу, но божественная душа пифаго­рейцев. В некоторых моментах Платон следует пифагорейской тра­диции очень близко. Душа для него является истинно божествен­ной в греческом смысле; она бессмертна по природе, а не в качестве дара от какого-либо высшего божества, и, таким образом, существо­вала всегда, до того как воплотилась в теле, и будет существовать после того, как добьется окончательного освобождения от цепи сво­их воплощений. Бессмертие — часть ее природы. Она в целом тво­рение высшего мира, где существуют только Идеи и душа, и не имеет ничего общего с миром чувств, в котором себя обнаруживает, и вся­кая «посюсторонность» или приспособление к земному существо­ванию для нее грех, за который она карается в периоды очищения в другом мире, что наступают между ее последовательными воплоще­ниями. Душа имеет обязанность появляться в этом мире, но не долж­на вести себя так, как будто принадлежит ему. Платон воспринима­ет теорию наград и наказаний в другом мире очень серьезно и изла­гает ее в серии великолепных мифов, или символических нарраций, в которых большое внимание уделено наказанию слабых.1

1


следующая страница >>