shkolageo.ru 1 2 ... 5 6

Глава 9. СТОЯЛИ ЗВЕРИ У САМОЙ ДВЕРИ

Человек – это странствующее животное

М.Дешу.

Метод Г. Неуютнейшее у костра под навесом. Между зверем и Зверем. Приметы и запахи. Предок-олень, волк и буйвол. Жена ненаглядная.



Метод Г.

Кто же мы теперь, если всерьёз и в том же ряду значимости (человеческое как стремящееся к чрезвычайному) оценивать наступление эпохи без сущности и истины, именуемой тусклым именем постмодерн? (А мы присоединяемся к такой оценке наступающего). Зелёный гребень на голове, феминистки, фрики, скандальные выставки и новый роман Сорокина, ей-богу, не самое в нём интересное. – Нет-нет, я не имею в виду неопределённую сексуальную ориентацию... Всё это уже наступило, волнует же грядущее. Не превращаемся ли мы в некий новый вид, в неких Странников, бесцельно мечущихся по той или иной поверхности (шара Земли, планетной системы, Галактики) в духе фантазий братьев Стругацких?.. Что ж ответить себе… Не бойся – сказано шибко опасливому – вот единственная заповедь странствующего, которой не след изменять. Не останавливайся. Ступай себе с Богом… – Куда? С каким? – Не бойся ничего, только верь, и обрящешь. И Стругацкие тут ни при чём… хотя… Мы уже обмолвились где-то выше, что не выдвигаем странное в качестве заменителя сакрального, вовсе нет, но ощущаем в странном – именно в нём, несмотря на дурную славу у обывателей и вполне приличной публики – некую скрытую способность быть его, сакрального, непризнанной матерью, своего рода материи, чем-то вроде среды, где оно, сакральное, независимо от эпохи способно высвечиваться. Признáет ли Звёздный мальчик грязную нищенку? …Вот так, наверное, в провинциальном театре подбирают на худсовете акёра на ведущую роль в апокалиптической драме местного Шекспира или Уальда, где всё закончится гибелью героев и аплодисментами. Пробуют того, этого. Тут же за кулисой пьяный до полного скотства статист Г. раскуривает папиросу и, не сходя с места, разыгрывает роль как по нотам. Театр сгорел, оставшиеся в живых – в сумасшедшем доме. Но ни аплодисментов тебе, ни гонорара.

…Так, ну, а дальше-то что? нам-то что делать? Куда ни сунешься – везде странное в готовом причёсанном виде, дураки и покойники все пристроены– традиция. А мы вот что: мы отступим ещё дальше. Туда, где не знают ещё, как с ним быть-поступить, где человечиной едва пахнет. – Где там скрывается от милиции бывший статист Г.? Разбудить и допросить, каково быть скотиной. Ох, и неблагодарное это дело и не слишком честное – рассуждая о происхождении человека (а речь-то об этом заходит), называть выделяющий его из животного, нечеловеческого признак и показывать, как он появился и куда развивается. Это мы к тому, с каким чувством внутреннего протеста будем этим сейчас заниматься. По данному поводу наговорено уже столько, что, к счастью, новую глупость, пожалуй никтои не заметит, только противно ловить себя на самомнении.


Но речь-то заходит всегда неспроста; она запрашивает безмолвное и отвечает неслышащему, а потому и никогда не утолимому. И, как всегда, невпопад. Что с таким собеседником можно нести всё что угодно, надежды напрасны, ибо он взыскателен. Что нужно ему? Что нужно нам? Мы ищем дверь, что впустила нас в зеркальную комнату и теперь мерещится отовсюду. Но пусть обнаружена она тобой в каком-то немыслимом опыте, всё равно – открыть её означает очутиться по ту сторону человеческого, уже не тобой и в полном недоумении.

Как быть? В интересах дела мы отказались уже опираться здесь на известные дискурсы, научные либо религиозные, имеющие характер редукции: они попросту не проговаривают того, что мы обсуждаем. Насколько неточным было бы отнести предмет нашего исследования к миру идей, настолько же замысловато пускать его в оборот обсуждения. Мы, тем не менее, своим подходом хотели бы снять проблему выбора между теизмом и атеизмом. Осторожно, ни близко – ни далеко, дистанцируемся от гипотез и догм, воздержимся от предпочтений, сделаем вид, что сейчас нам совсем не важно, как именно, из чего или кого человек произошёл, из луча ли света, как Дугин, по его убеждению, или из персти по Слову; по прямой линии от божества, как все законнорожденные престолонаследники, или от мутации четверорукого, согласно многочисленным версиям научной антропологии и воспевшего её подвиги писателя Никонова – по любому этот факт некоторым образом чудесный, – а интересно нам, посмотрев отсюда, сказать себе: да, это точно не кто-то другой, и чем же данный субъект от не-людей отличается. Сакральную нашу родословную обсуждать мы не можем ввиду, во-первых, крайней удалённости субъекта и полной невозможности проверить родственные претензии, во-вторых, по данному уже обещанию не брать ничего в готовом виде – и, самое главное, – ниоткуда. Световую теорию оставим физикам и метафизикам, эволюцию и происхождение видов – палеофизиологам, нам же стоит приглядеться к окружающим, уж они-то, окружавшие нас всегда, видели всё своими глазами и врать точно не будут, ибо не умеют.


Но и эти, оставшиеся теперь за чертой свидетели превращающегося не-человека в человека, в страхе когда-то наблюдавшие это диво из-за кустов, – они тоже с любопытством и ревностью сейчас прислушиваются – не оторвём ли мы себе,как обычно, лишнего? Бывало, возьмём, и объявим: животные – это те, что думать не умеют. А они умеют – по-своему. Крысы, например, ради капли сахарного сиропа способны в угоду исследователям действовать по законам логики и с грехом пополам решают заданный силлогизм с необходимой последовательностью действий и промежуточных результатов. То же и вороны. Да и другие – сны видят, радуются, страдают, собой ради потомства и стаи жертвуют. Вы с моим котом поговорите – чтобы регулярно получать положенное, он идёт с нами на компромисс и изобретает доступную нам систему знаков; играет в «салочки», тих,когда надо потише, никогда не капает на мозги и вообще самый умный в доме… Или: самосознание у них, дескать, отсутствует. – А что это такое, «самосознание»? его сравнивают со светом, что включился однажды и дал возможность видеть и различать, но и, понятно, не мог показать – что произошло, как опустился рубильник? … Эх, влезть бы в шкуру бессловесной твари, дабы почувствовали мы, каково им. Ведь бывает же так, что лишь отступив в чужое, вернее обретаешь своё. Это опыт за гранью возможного? – так надо найти грань, встав по обе стороны, и не упасть. Игра такая. Мы далеко не первые на этом пути (Батай: Я встаю на точку зрения животного), накоплены результаты, но не окончательные, конечно. Что ж… почему нет, если надо. Есть средства, главное, не перебрать. Гипотетическую эту ситуацию представим как можно более живо и без иронии (хотя это вряд ли), мы уже приняли несколько ранее под живость воображения, но если для серьёзности и абсурда необходимо ещё добавить… – добавим.

…Что я вам скажу. Довольно удобно, не жмёт. Коли удобно, когда достаточно. Притушив беспокоящий свет, остаётся чутко прислушиваться. Этот Г. не так уж и глуп. В каждом живёт умный и честный зверь, которого мы, стесняясь родства, стараемся не показывать. Это правильно – мы не они, но можно и нужно приманить его и, если получится, – допросить. Тут уж у кого как. Меня, например, периодически в лес тянет и в тундру, на побережье. А то и прямо в пучину. Мой зверь пушист, не коварен и обожает плеск волн; кусается, только когда лезут зубами вперёд. Тюлень, в общем.

И ещё я учусь у кота, но куда мне до него – глупее... Итак. Всех их жалеть точно не стоит – только тех, кто со спортсменом-охотником встретился, да и вообще с нами связался; кого приручили и бросили – вот им хреново бывает: прирученный принял чужие правила и по обыкновению считает их незыблемыми. Забот тоже немало, но все на удивление понятны, братья наши меньшие вопросов не задают, потому что их не имеют. Чем примитивней создание, тем в более жёсткую матрицу укладываются возникающие по жизни проблемы, тем менее случайных движений, ситуации разделены на своё - чужое, опасно-неопасно и пригодно-непригодно, мало у кого возникает промежуточное состояние сомнения, но и для него третьего не дано: из сомнения надо поскорее выпрыгнуть (т.н. смещённый рефлекс), покинуть его как абсолютно чужое и вернуться точно в своё. Двоичный код. Исчерпывающее знание того, что делать, неотвратимо. Сколь ни тяжело положение, в котором может оказаться зверь, оно всегда «ожидаемо» в состоянии ровной тревожной готовности, даже волчья засада у водопоя и прыжок леопарда на загривок, ибо вписан зверь в окружающее, жаловаться не на что и некому, и на катастрофу отвечает просто и правильно – погибает. Матрица – это принцип совпадения (А = А), тождества существа и среды его обитания (Umwelt), поэтому быстрое её изменение для зверья смерти подобно. Это непосредственность и тотальность той самой «реальности» по М. Аркадьеву (гл. 7); несомненно, мы можем говорить о ней как о целом, но, в отличие от простого целого, случающегося или встречающегося с человеком, она не «мерцает», никогда не прекращается и не теряется даже во сне. Зверь никогда не лезет не в своё дело и с чужим встречи не ищет: животная жизнь тотально обыденна. Не потому, что страстей лишена, но обыденны страсти, а горячие эмоции – вовсе не признак чрезвычайного, животное покидает пределы своей тотальности не когда его помещают в зоопарк, а когда сходит со своего звериного ума, заразившись бешенством. Или когда жакан ударяет в бок. Но это тоже тотальность, близкая, хищная и неотступная, которая, кстати, подстерегает и нас, ибо сопредельна всему живому.


Современная наука определила контуры живого целого, его общие ритмы – замкнутый обменный кругооборот со множеством необходимых для его функционирования «экологических нишей», все заполняются не тем, так этим подрядчиком, и нарушение сложившегося порядка сулит кризис всей тотальности. Примем как данность, обсуждать же будем другое. Термин «тотальность» мы здесь употребили, чтобы не говорить «всецелость», «ничего другого, чем только это» и «невозможность этому изменить» – такова природа в смысле греческого фюсиса, осмысленная Аристотелем как усия, сущность: зверь предан своей природе. Возможно, инстинкт есть фундаментальное выражение такого рода обыденности. … Из какого-то далека, из детских книжек помню фразу: «собаки не чуют духов»; ещё из «Маугли» Киплинга (очень выразительное, кстати, место!) – что не выносит зверьё человеческого взгляда, и может быть, да-да! – именно взглядом, из него, к зверю прикасается то, что зверя совсем не касается… Приручённые – их положение крайне непростое, мы навязали им то, что оценить они вряд ли способны; их спасает (и часто губит!) всё то же доверие к созданной для них среде, а значит, доверие к нам, которое мы не в состоянии оправдать (впрочем, и это по нашим критериям). Давно замеченная похожесть домашних животных на своих хозяев проистекает из общей установки быть в целом семьи: квартира и её обитатели – сложное целое, их Umwelt, которому следует соответствовать. Уставшие от собственной странности пополам с непреходящей озабоченностью, мы особенно ценим в животных бескорыстную преданность и ласку или даже враждебность и незатейливость, предсказуемость их переходов… вот, подошёл, сытый и добрый, трётся, урчит…

Вот я и думаю: первое изрядное чувство на этом фоне всеобщего совпадения – ощущение странного. Откуда оно взялось? Что-то вдруг происходит. «Духов не чуют» – поспешно сказано. Поднимается шерсть – но нет врага, другое. Может, помер кто? Зверь различает лишь степень опасности. Мы говорили: странное чем-то опасно – это реагирует в нас матрица зверя. Не добыча, но и не враг. Лучше оскалиться и убежать. Облаять темноту, завыть, спрятать глаза, дабы надёжней остаться при своём. Тот самый «смещённый рефлекс»? я бы поправил: смущённый. Нам же, нашему человечеству, слепая опасность вовсе не столь однозначна, даже вторична: человек единственный выходит навстречу неизвестно с чем, или с кем; мы говорили: зов. Очертя голову, прачеловек переступает границу тотальной звериной обыденности.


Комментируя предание о сотворении человека, православные отцы-писатели в отличие от интегральных традиционалистов не закрывали глаза на то обстоятельство, что мы не прямо от Духа Божия воплотились. Св. Феофан Затворник объясняет непонятливым: Это тело что было? Глиняная тетерька или живое тело? – Оно было живое тело, – было животное в образе человека с душею животною. Потом Бог вдунул в него дух Свой, и из животного стал человек. И у св. Григория Богослова, св. Серафима Саровского, Святителя Филарета можно найти высказывания об этом, и особенно замечательно – у св. Василия Великого: Человек сотворен животным, получившим повеление стать Богом. Поистине, удивительное высказывание. Воспримем его! Это не значит вовсе, что отцы допускали ревизию Священного Писания: райское тварное происхождение общее и у животных, и у человека, но человек выпал из общей Родины и увлёк за собой свой мир.

…Итак. Озвученное нами ещё в гл. 5 условие действительной архаики затем вылилось фактически в её требование. И вот, получается, оно указывает именно сюда, в зону тайны происхождения. Не посягаем мы на неё, нет – для этого мы слишком опасливы и осторожны – но ощутить бы, подобраться возможно ближе. Ради неё отказались от споров об устройстве древних строгих порядков, от любования образами старины, преклонения перед ними. Пусть остаётся это вечной епархией традиционалистов, неважно, креационистского, или манифестационистского толка. Они знают точнее и лучше формы традиции, мы же хотим другого. Вот и будем теперь говорить главным образом об этом – о становлении человеческого, проследим его странным взглядом: не увидим ли больше?

Продолжим, однако, опрос имеющих что сказать по данному поводу (всегда ведь проще выяснять своё на фоне наличного). Наука ищет причины естественные, крепко держась за метод редукции – сведения к главному (сущностному). Лево-ориентированные философы так или иначе варьируют идею труда, который, как мы знаем по Гегелю и Энгельсу, и «создал человека». Жорж Батай в «Теории религии» привлекает фактор изготовления орудий как единственный и решающий в выпадении человека из звериной тотальности (для её характеристики он использует термин «имманентность»1). Так, по Батаю, из сплошности Umwelt-а возник мир, заполненный вещами, одной из которых стал и сам человек. Вторым шагом, по Батаю, была попытка человека наряду с обретённым удержать при себе и потерянное было «имманентное» – близко, насколько возможно. Как результат, появились жертвоприносительные культы, весь смысл которых по мысли Батая состоял в обрядном уничтожении полезных вещей, а стало быть, вещности, и приобщении посредством этого к той самой первичной «имманентности»2. Так, от Батая, на основе переосмысления, а точнее, «деконструкции» текстов Гегеля в новейшей философии возник лейтмотив «траты» – нецелевой по обыденным меркам экономии богатства, достроившей обычную и частную до «всеобщей», – а также вожделенной «суверенности», особого статуса растратчика, нового, атеистического типа жреца-посвящённого, подтверждающего свою «священность» в саморастратных перипетиях «внутреннего опыта». В батаевской «имманентности» как цели первобытного ритуала совмещены и неразличимы тотальность Umwelt и ситуация простого целого, но это не беда – как мы увидим ниже, до определённого времени древние действительно их не различали (как не различают их и нынешние любители «оторваться»). У батаевской «Теории религии» есть опытные подтверждения: археология свидетельствует, что орудия для повседневной деятельности человек (вернее, существо, становящееся человеком) начал изготавливать за сотни тысячелетий до первых из найденных артефактов культа. Другое дело, что невозможно научно установить критерий, по которому мы отличим «уже человека» от того, что ещё «не». У святого Феофана, честно говоря, это получалось лучше. Существо с камнем в руке – это человек, или чего-то ещё не хватает? Уже давно используется осторожное определение «гоминиды», покрывающее всех претендентов, в археологических пластах представленных весьма затейливо. Ситуация, когда одна форма последовательно сменяла другую, и каждая новая была прогрессивнее, т.е. ближе к современному человеку, чем предыдущая, – как представление уже устарела. Установлено, например, что еще в сравнительно недавнем прошлом – 50 тысяч лет назад – на Земле сосуществовали как минимум 4 вида гоминид: Homo sapiens, Homoneandertalensis, Homo erectus и Homo floresiensis. Так, Homo erectus, появившийся порядка 1,5 млн. лет назад, уже тогда изготавливал и использовал не только каменные рубила, но и владел огнём, а вот первые предметы, очевидным для исследователей образом относящиеся к примитивным культам, найдены у Homo neandertalensis (существовал 300-28 тыс. лет назад) в пластах 30-60 тысячелетий. Столь широкий диапазон связан с точностью отнесения, наиболее древние находки утрачивают культовую специализацию и слишком многое зависит от смелости интерпретаторов3. Увы, концепция Батая остаётся в стороне от вопроса о критерии достаточности признаков антропности.


Опять же, привлекая данные науки, можем смело внести в начальные условия предчеловеческого бытия стадность: гоминиды, самые физиологически близкие людям существа, изначально жили группами, как показывают археантропологи, по 40 – 60 особей со своей, свойственной групповым животным, организацией и иерархией. Есть одна экзотическая версия того, как одна из таких групп стала удаляться по стилю поведения от обычного стада – «теория пратолпы» Ачильдиева. Автор привлёк для поддержки многочисленные и модные когда-то на Западе исследования закономерностей образования и действия спонтанных, не имеющих иерархической организации скоплений разного рода организмов – низших и высших, в том числе человека4. Теория эта претендовала объяснить кое-что в антропогенезе.

Именно пратолпа сломала и отбросила прочь иерархии в стадных формах поведения антропоидов. Пратолпа стала демаркационной линией между будущими людьми и остальными животными. Она же обеспечила стрессфактором повышенную мутацию в популяциях наших предков.... На миллионы лет подражание сделалось главной чертой поведения гоминид. Развитие пратолпы превратило всю жизнь предлюдей в «двойную». Поодиночке и мелкими группами они выглядели умными, развитыми и хитрыми существами, наделенными личностными качествами. В пратолпе любое проявление личности стиралось. В первом состоянии предлюди выслеживали дичь, ставили капканы, рыли ловчие ямы и т. п. Они узнали приемы раскалывания и обработки камня, добывания огня, выделки шкур. Во втором - в пратолпе - они спасались паническим бегством или яростно преследовали и уничтожали хищника, напавшего на сородича. Биосфера породила невиданное доселе оружие уничтожения - пратолпу, вооруженную заостренными камнями. Пратолпу трудно сравнить с чем бы то ни было на земле. Тигр и акула убивают ради пропитания. Пратолпа - орудие истребления. Она неслась по саванне с грозным ревом - и скорость ее была огромной. Она била камнями сверху и снизу, словно смыкались и размыкались гигантские каменные челюсти. Плечо прижималось к плечу, живот - к спине соседа5, и лишь правые руки в едином порыве взмахивали над головой, когда все тело, подобно разгибающемуся луку, усиливало удар, - все это рисует нам картину страшную. Более того - ужасающую. Встреча с пратолпой означала гибель для любого живого существа, будь то тигр или гиена, медведь или вепрь. Смерть нескольких предлюдей во время такого столкновения не имела значения: пока их численность не падала ниже критической величины, удары наносились с прежней мощью и яростью. Цель пратолпы заключалась в уничтожении хищников. Пратолпа была, таким образом, орудием обороны и агрессии, панического бегства и яростного истребления.

Выглядит эффектно. Теория грешит некоторыми излишествами, автор даёт полную волю воображению, тем не менее, здесь схвачено нечто непридуманное. Отсутствие иерархии, точнее даже – потеря той, что характерна для стайных сообществ высших животных, крайний эмоционально-энергетический подъём, обеспечивающий высокую скорость действия и неудержимость, несмотря на потери (до определённого предела, впрочем), а в конечном счёте и эффективность в казалось бы безнадёжных ситуациях, бешеный восторг и буйство прорвавшихся – и отрезвление, иссякание всех сил, расползание кто куда… В несущейся толпе куда что девается из наработанного культурой, зато господствует имитативный рефлекс «делай как все наши»: беги, включайся в схватку, поднимай с земли твёрдое и тяжёлое – бей, кидай, куда все кидают6. Интересно, что особую роль исследователи эффекта толпы отводят женщинам – якобы именно они провоцируют, часто возглавляют, они же и самые свирепые истребители (помните? – «а среди женщин маньяков не бывает», ага!), известно из истории, что используемые иногда в войнах женские соединения склонны превращать боевую операцию в войну толп, впавшие в ярость бабы способны наводить панику в рядах противника, ибо одно из свойств толпы – внушать ужас, и если побеждают, то именно так; мужчины, дети и старики страдают при этом особенно сильно. Ведь женщины, как говорил брошенный женой офицер, персонаж одного советского фильма, – самая безжалостная пехота на свете, они проходят строевым шагом по упавшим, не глядя под ноги. Кстати, дети также замечены в подобном активизме. Этим важен опыт истребления и боли. Я полагаюсь на воспоминания щенячьего возраста. Хотя, что же тут странного – наиболее эмоциональные задают в толпе тон. Это всё суть характеристики доведённой до отчаяния группы с критической массой, достаточной для аутоаффектации (как раз соответствующей численности среднего стада-племени, группы). Налицо признаки простого случающегося целого, его сокрушительная несомненность «вот только что» и полное исчезновение уже «чуть погодя».


Не удивительно, что толповое поведение вполне добропорядочных до этого граждан было оценено как наиболее архаичный, но не исчезнувший остаток предчеловеческого. И это – положа руку на сердце – лично у меня не вызывает возражений. Идея пратолпы, однако, притягивается и для детального объяснения перехода гоминид с животного уровня к человеческому – это находка Ачильдиева. Например, прямохождения (для большей плотности скопления и освобождения рук, держащих камни), формирования ладони (удобной для держания каменного рубила), частичной безволосости (опять же для большей плотности), скрытых мускульных и психических ресурсов (в обычной жизни мобилизуемых лишь на несколько процентов и высвобождаемых при стрессе), увеличения мозговых ресурсов в три раза за пять млн. лет (вследствие постоянного перевозбуждения нервной системы), что является абсолютным рекордом для нервной ткани. Последнее обстоятельство навело автора теории на мысль о высокой суггестивной и экстрасенсорной способности представителей прачеловечества, более того – своеобразной магии, когда даже огонь мог вызываться «коллективным усилием мысли» (эту «мысль» он заимствует у Поршнева). Однако технический прогресс на протяжении миллионов лет отсутствовал, ибо в условиях унитарного действия пратолпой любое отклонение от шаблона было опасным и вытекающая отсюда высокая имитативность в действиях гоминид гасила инициативу. Последующее уменьшение на 20 – 30 % объёма мозга (у кроманьонца по сравнению с неандертальцем – когда пратолпа с её постоянным перевозбуждением прекратила существование) свидетельствует, якобы, о потере или резком снижении таких способностей, когда изменение природной среды (выбивание крупных животных, в особенности крупных хищников), а также дополнительные возбуждающие средства породили наркоманию, а как способ снятия перенапряжения – оргию. На пользу версии привлекаются также некоторые жутковатые персоналии мифа (напр. греческие гекатонхейры, сторукие – как образ пратолпы).


По сути дела Ачильдиев видит механизм «очеловечивания нечеловека» как своего рода внутреннюю


следующая страница >>