shkolageo.ru 1 2 ... 22 23



3-4
2012

Содержание


Поэтоград

Руслан КОШКИН. Ходит ветер в сосновом бору...

десятая планета

Ольга СОЛОВЬЁВА. Время собирать камни

ОТРАЖЕНИЯ

Лариса КАЛУЖЕНИНА. Феодосийская баллада2

останется мой голос

Евгений МУРАВЛЁВ. Нам землю эту холить и беречь...

камера абсурда

Михаил ГОЛЬДРЕЕР. Между Москвой и Волгоградом

отражения

Евгения Серенко. Урок4

статьи

Нина ШАТАЛИНА. В поиске духовного света

поэтоград

Иван ВАСИЛЬЦОВ. Давно смотрю на мир обочинный...

рецензии

Ефим ВОДОНОС. Запечатлённое время

Михаил Муллин. «Но предо мною мир поёт живой...»

ПОЭТОГРАД

Ольга КОМАРОВА. Я люблю вспоминать о тебе...

Алексей СЕДОВ. Ослепительность неба

в садах лицея

Сергей БУДАРИН. Сердце объято любовью...

В мире искусства

«Я считаю себя счастливым человеком...» (Беседа с Андреем Ваниным)

на волне памяти

Виталий РАКОВ. Записки конструктора

Нина Шаталина. Встреча

Александр ДЕМЧЕНКО. Зигзаг прямой линии

волжский архив

Дмитрий ЛУНЬКОВ. Куриловские калачи

на волне памяти

Игорь ХРАМОВ. О войне – с любовью

ПОЭТОГРАД

Руслан КОШКИН

Руслан Кошкин родился в 1975 году в посёлке Аркуль Вятского края. Живёт и работает в Вятке. Многократный участник форумов молодых писателей России в Липках, стипендиат Министерства культуры Российской Федерации по итогам одного из них. Стихи публиковались в журналах «Наш современник», «День и ночь», «Волга–XXI век», в «Литературной газете», в антологиях «Русская поэзия. XXI век», «Антология военной поэзии» и ряде других центральных и региональных изданий. Автор двух поэтических книг: «Чур» и «Подобру-поздорову».



ХОДИТ ВЕТЕР
В СОСНОВОМ БОРУ...


***

Не надо свечей и кадильного дыма.

Глазёнки пошире разувши,

смотри-ка, как светятся непобедимо

окружные души.


И наверняка только вышним вестимо,

откуда взялось столько света

и как этот свет приняла и вместила

вон та или эта.


И преображаются в этом свеченье

и тяготы все, и увечья.

С того и сравнима с зарёй невечерней

душа человечья.


***

Если статью не вышел, лицом уж тогда – хоть куда.

А когда и лицом не пригож – так умища палата.

Если нету царя в голове, так уж верно удал.

Коль и тем не богат, то душа-то уж всяко богата.


Приглядись позорчей – лепота-то какая вокруг:

не один, так другой – богатырь – моготы или духа.

Как ты, Дима? Привет, Алексей, без тебя как без рук.

Выше голову, Сашка! Гляди веселее, Андрюха!


Вот – один из народа, и он – не герой, не подлец.

Он – как все и не больше других перед миром оболган.

В общем, как ни крути, а не тем, так другим – молодец.

Молодец. Потому что других не бывает у Бога.


Осени его взглядом, и вот он – покой на душе.

Вот ведь как хорошо! Хорошо так, что плакать охота.

Ты же этого ждал. Разуверился было уже.

Вот оно и дошло. И другого не надо дохода.

Яблоня

Обмерла, от морозов иззяблая,

и мышами изъедена яблоня.


Всё – в цвету, а на этой от порчи

ни цветка, ни листочка, ни почки.


Был напасти хозяин покорен –

и спилил горемыку под корень.


Только, будто из вредности, вскорости

корни дали обильные пóросли…

Что, хозяин, глазеешь растерянно


на упорство живого растения?


Что-то есть ещё в толще подзола

посильней твоего произвола.


Вот и думай теперь. Неспроста ведь

твой участок дичком обрастает.


Корчевать корневище? О чём ты вот?

Надорвёшься его выкорчёвывать.

В бору

Ходит ветер в сосновом бору

и качает стволы вековые,

словно гривой в степи, на юру,

помавает ковыльей.

И от этой раскачки в бору

ощущенье такое,

словно ты на сосновом пиру

или сосенном тайном токовье.

У могучих приткнуться корней,

навалиться спиною на комель,

словно беглый невольник, верней,

непокорник – в укроме.

И не хуже тогда ужака

ощутится закожьем,

что не видит сосняк чужака

в бедолаге приблудном, захожем.


Как бы ветер в бору ни бузил,

хорошо притулиться где корни

беглецу, что остался без сил,

но ушёл от погони.

От удушья гордынной узды

и лукавства мирского,

от подложной за подданность мзды,

от обманных – довольства и крова.


И отверстое над головой

притягательнее, чем зазноба,

для усталой души горевой

беглеца крепостного.

Так бы выпустил вожжи из рук,

бору передоверив.

Ходит ветер в сосновом бору,

хороводят вершины деревьев.


Бывшее Богословское

1

Бывшее Богословское,

вышними отголосками

слышишься ты и ныне,

словно в года иные.

Слышишься, словно эхо,

в жалостных кликах стерхов,

сбившихся в небе клином,

в лепете тополином.

Те тополя-старожилы

некогда сторожили

в этих местах могилы.

Но уберечь могли ли

горе-заградотряды

плиты, кресты, ограды,

если живым телесно

с мёртвыми стало тесно?

2

С грязной работою – как с вражиной.

Долго же вышло возиться в жирной

глине, как будто налитой кровью.

Сдохнешь, покуда наряд закроют…

В день седина оттенила залысь.

Долго же после тебе казались

восково-склизковатые

мощи – в ковше экскаватора.

В сумерках дурки, душою сгорблен,

страстно отдавшись вселенской скорби

и бессознательного потоку,

с кем ты потом толковал подолгу?

Всхлипами перебивая стоны,

там ты и кончил свой век бездольный,

без панихиды и отпеванья,

экс-экскаваторщик Ваня.

3

Время идёт. Прошло уже более полувека,

как поднялось на память беспамятство человека.

Школа теперь тут средняя, номером – 48-я,

рядом – футбольное поле, подле – ДК Первомая,

бывший опять же, так как наново наименован –

только недавно, в годину веяния иного –

«демократично»: домом – вот ведь! – народного творчества.

Правда, за те полвека с лихом, едва ль не дочиста

память в народе бедном о нём же самом затёрта.

Ну а для вида – вона: забавы любого сорта.

Всё ж – для народа. Как же! Райские прямо кущи.

На, мол, сердешный, твори. Вытворяй, дорогущий.

Лишь не пытайся горькое вытянуть из былого.

Не поминай, не спрашивай Апостола Богослова.

Глотку дери, выплясывай. Глохни на оба уха.

По-над забытым кладбищем сыплется топотуха.

4

Сводит с досады скулы.

Тихое «гули-гули»

льётся из уст какой-то стоящей вблизи бабули:


сухонькой ручкой, хрупкой,

хлебцем да пшённой крупкой

шлак посыпает, в глину втоптанный всей округой.

Для вечностнóй повестки

эти щедроты вески.

И через миг, как будто одёрнули занавески,

в облике голубине

из поднебесной сини

спархивает прощенье на пшённые благостыни.

Что для святого сонма

правильно и весомо,

вряд ли смекает кроха, выпущенный из дома.

С выдержкою сапёра

вот он из толщи дёрна

пуговицу со ржавью выковырял задорно.

Но, не придясь по нраву

ищущему забаву

крохе, летит находка в кормящуюся ораву.

А не заняться ль дичью?

И озорник, добычу

высмотрев, разгоняет набегом ораву птичью.

5

В лепете тополином слышатся имена,

словно зовут кого-то. Может быть, и меня?

Вышнее откровенье – словно удар под дых:

мёртвые поминают каждого из живых.

Страшно, как ни подначивай,

но до чего заманчиво –

вслушаться в отголоски,

веющие Богословским.

Мёртвые о живущих памятуют. И их

изредка навещают в склепах домов жилых.

Но у живых по мёртвым памяти ни на грош.

Ну, показался призрак. Что ж ты, дурак, орёшь?

В ведренье и в ненастье –

молишься ли о нас ты,

чтущий памятованье,

Апостоле Иоанне?

6

Мне нравится шагать с уверенностью, с «лоском» –

по жизни, по земле ли, – что бы ни стряслось.

Но стоит вспомнить мне о бывшем Богословском –

и шаг теряет мой уверенность и «лоск».

Мне кажется тогда, что даже на приволье

попрание несёт он на священный прах,

и смертным через то становится живое,

само в себе не смерть – бессмертие поправ.


А тут ещё – война. И все приволья гиблы.

На вечной той войне, священнейшей из войн,

все храмы на крови и братские могилы –

окопы, блиндажи одной передовой.

Стоит микрорайон на костяном подножье,

выглядывая, как окопный перископ.

А может быть, и нет фундамента надёжней?

А может, так живей и плодородней – скорбь?


десятая планета

Ольга СОЛОВЬЁВА*

По желанию автора биографическая справка отсутствует.

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ

ОДНАЖДЫ

Жизнь преодолела перевал и медленно спускалась в долину. Всё у него было нормально. Заботливая жена, благополучные дети, обеспеченные, вполне управляемые внуки. И работа – не сказать, чтобы любимая, но достойная, приносящая доход. На границе, на паспортном контроле.

Те, кто ездил регулярно, в случае необходимости предпочитали «договариваться» с кем-нибудь другим – не с ним. Слыл жёстким, почти жестоким. В редкие минуты просветления сам удивлялся – почему он так? Как будто мстит за что-то... Но мстить было некому. Его побаивались, старались не связываться – да он, в общем-то, держался в пределах нормы.

Однажды, проверяя паспорта пересекающих границу, наткнулся на фамилию... Взглянуть на фотографию было почти страшно. Но взглянул – это же его работа, в конце концов, он обязан смотреть. Лицо женщины – немолодое, какое-то опухшее, отёчное – почти ничего не напоминало. И только по тому, как ожгло где-то внутри...

Понимая, что совершает то, чего делать не следует – он был опытный службист, – велел привести её. Так поступали, когда в документах было что-то сомнительное, настораживающее или просто нуждалось в уточнении. Здесь всё было в порядке, всё нормально, и подчинённый попытался возразить – мол, всё в ажуре, никаких оснований... И он услышал, что кричит: «Приказано – делайте! Не рассуждать!..» Хотел тут же отменить распоряжение, вернуть всё к изначальному, до паспорта, до фамилии моменту... И не смог. Сказать кому-нибудь, что он чего-то не смог, – не поверят. А не смог. Пронзило: случай не повторится, он никогда больше её не увидит... А надо? Надо. Пережить, перешагнуть. Вынуть занозу. Забыть.


Она оказалась моложе, чем на фотографии. Только совсем седая. Его не узнала, лицо осталось таким же спокойно-безучастным. Задал какие-то ненужные вопросы – ответила. Кивком головы отпустил её – ушла.


***

...Вот уж чего она никогда не собиралась, так это быть преподавателем, планы были совсем другие. Да и само слово «преподаватель» после школы воспринималось почти как ругательное. Но вот так сложилось, выпало, сошлось. После института была без работы – и тут позвали, предложили почитать лекции в одном техникуме. Выбирать особенно не приходилось, надо было с чего-то начинать, да, кстати, поторапливаться, прислоняться к чему-нибудь – пока животик не вырос... И она согласилась. Лекций никогда не читала, но это-то как раз не испугало – однажды всё делаешь впервые. Рожать вот тоже придётся впервые, а это посерьёзнее...

К первому занятию подготовилась, следуя совету уже имевшей опыт подруги. Написала текст – из расчёта четырёх страничек на час, значит, на «пару» – восемь. Но дальше почему-то как у подруги не получилось. То ли начала слишком энергично, то ли... Словом, все восемь страничек ушли за час! А дальше что?.. После мгновенного замешательства придумала: «Вопросы есть?» – и молила Бога, чтобы были вопросы, иначе что же она будет делать целый час до конца занятий?!

Парень за первым столом поднял руку. Она радостно, поощряюще кивнула...

– Вы замужем?

(Курс то ли грохнул от хохота, то ли, наоборот, испуганно замер – этого она уже не помнила...)

– Да!

(Это она ответила – вызывающе, кокетливо почти, забыв про дистанцию... Да и ощущала-то их, сидящих в аудитории, почти ровесниками – им лет по 18, а ей – 20 с небольшим...)

– Врёте!

(Ну и диалог, Господи... )

– Скоро увидите!

(Это она имела в виду свой растущий животик...)

Где-то через полгода того, спрашивавшего, забрали в армию... Вдруг прислал ей письмо – обыкновенное письмо, ничего особенного. И она ответила – вроде как поддержать солдата, армия – дело трудное. К этому времени уже успела родить сына и разойтись с мужем. Может, потому и ответила на письмо, что – сын, мальчик, ему тоже служить когда-то... Время идёт быстро...


Однажды, выйдя после работы, увидела его – возмужавшего, повзрослевшего. Он ждал её... Проводил до дома. Рассказывал про армию, про разное. Интересно рассказывал. На прощанье сказал: «Я тогда влюблён в вас был...» Она не смутилась, улыбнулась даже, да он и говорил-то как бы о прошедшем: «тогда», «был»... Потом как-то исчез из поля зрения. Не физически исчез – она видела его то на занятиях, то в коридорах – а затерялся, растворился среди других. Да и не до него было – ребёнок болел, денег катастрофически не хватало... Проблем было столько, что придумывать новые – ни времени, ни сил...


...Она ушла, а он сидел, ничего не видя перед собой. Что-то произошло, случилось, было отчётливое ощущение какого-то сдвига в атмосфере... Другой воздух вливался в него... Вернуло к реальности объявление об отправлении – её поезда... Стук его колёс теперь отмерял время...

Он не был безумцем – поэтому успел предупредить кого-то, что появилась такая необходимость – и уже на ходу прыгнул в последний вагон. Смутно представлял, что будет делать дальше, пока нужно было вести себя так, чтобы проводники – почти все они знали его в лицо – не усомнились: он на службе и всё делает ради службы...


...В следующий раз он возник, проступил, отделившись от других, уже на выпускном. Её туда почему-то пригласили... Подошёл с бокалом, предложил выпить на брудершафт. Она хотела возмутиться – такой наглости, такому панибратству, – но почему-то не получилось... И отфутболить как-нибудь остроумно – тоже не вышло... Он повторил совсем тихо: «Слабо – со мной на брудершафт?..» И она вдруг поддалась на провокацию, легкомысленно кивнула – подумаешь, всего-то... И сейчас помнила, как переплетали руки. И как он коснулся губами её щеки. Остался след. Царапина. Ранка...

Несколько дней звонил телефон, но ничего не было слышно, даже дыхания в трубке. Потом прорезался его голос – он попросил разрешения прийти. К ней домой. Она зачем-то согласилась. И всё пыталась вспомнить что-то важное...


Приняла его на кухне – в единственной комнате спал сын. Увидев его, поняла, что бередило, не давало покоя всё это время: их звали одинаково – его и сына.

Дальше не следовало вспоминать. Отношения набирали высоту – чтобы потом всё рухнуло, чтобы – в клочья, в пыль, чтобы ни одной косточки целой.

Был берег реки. И палатка. И миг, когда он, поняв, что между ними нет больше преград, ощутив, догадавшись, что сейчас произойдёт, – потерял сознание...

Её никогда не носили столько на руках. Казалось, он боится опустить её на землю, оторвать, отделить от себя...

Ему нравилось, что его и её сына зовут одинаково, говорил: да мой он, мой!.. У них в роду первенца всегда называли именем отца...


В купе, кроме неё, никого не оказалось. И теперь ещё его, сидящего напротив. И тишины, которую он ощущал почти физически... Полузакрыв глаза, женщина смотрела в темноту за окном. Со стороны могло показаться, что она спит...


...Как она приехала к нему тогда – неожиданно, не предупредив... В незнакомый город... Позвонила – а он в отъезде, в командировке... Правда, близко, тут же, в области... Рванула за ним, нашла гостиницу, а он уже уехал в другую... Она – туда, и снова не застала... Так и ездила за ним полдня, потом вернулась в город, где он жил... Пока доехала, на улице – кромешная тьма, где выходить – неизвестно, знала только номер домашнего телефона – мобилок тогда не было... Вдруг – непонятно почему, как будто толкнуло что-то – остановила автобус и вышла... В темноту, в ночь... Куда вышла, зачем?!. Окраина, рельсы какие-то, две пятиэтажки на отшибе, кафе... Пока оглядывалась, автобус ушёл – куда она теперь? Так бы хоть до центра доехала... А на кафе – телефон-автомат...

Услышав её голос, не поверил, задохнулся...

– Ты где?! Где ты?!

– Не знаю...

– Ну посмотри вокруг! Что рядом?.. Да не молчи же... (И она перечисляла всё это: рельсы, кафе, пятиэтажки...) Стой! Стой на месте!.. Слышишь, не сходи с места!..


И как в сказке или кино – распахнулась дверь одной из пятиэтажек – и он... Говорить от потрясения не мог, только целовал, целовал – всё, во что утыкались губы... И гуляли всю ночь... Тогда всё было – за них: и автобус, который высадил там, где нужно, и телефон, который связал – и сама ночь, и фонари, светящие на мосту, – под каждым он обнимал её и уже не отпускал... А потом жили в деревушке у каких-то стариков...


...Она приезжала ещё раз – искать его, вдруг пропавшего. Да нет, не вдруг... Нашла в каком-то рабочем общежитии – пьяного, чужого... Было так дико, казалось нелепостью, случайностью. Но не было никакой случайности. Он пропадал, опускался, и она ничего не могла сделать. Чтобы вытащить его, надо было быть не ею... Он потому и пропадал, что она была тем, кем она была. Такая, как она есть...

Чем дальше, тем сильнее – после первого короткого периода счастья – росла в нём обречённость. У них не было будущего. Объективно – не было. Даже взять её с сыном было некуда. Ну, предположим, он мог завербоваться – в армию или ещё куда, – но он не мог обречь её на какой-нибудь крохотный посёлок – так обобрать, обокрасть её он не мог!.. Но и это – только начало... Что он мог? Дом – пусть не сразу. Обеспеченность, в конце концов... Но ей было нужно что-то совсем другое – он чувствовал это. Другое общение, другие люди вокруг... Дом, семья, надёжность – всё это, конечно, было ценным, но не главным. Она жила, по сути, чем-то другим. Могла писать что-то, забившись в уголок, забыв приготовить еду... И вот этот её мир был закрыт для него. Он даже не просил её показать, что она там пишет – было страшно, что он ничего не поймёт и она увидит это... Сейчас она была рядом, сама приехала – а он терял её и сам рвал последние связующие нити... Страшно вспомнить, как он был груб, как вёл себя тогда... Делал всё, чтобы она ушла – быстрее, быстрее!..

...Она брела наугад по незнакомому городу, безуспешно пытаясь осознать то, что произошло. На перекрёстке чуть не попала под машину – плохо понимая, что надо сделать, чтобы уклониться... – но какой-то человек в последнюю секунду, последний момент выхватил, почти выдернул её из-под колёс... И пошёл рядом. Видно, что-то прочёл на её лице, побоялся оставить одну. А может, подумал, что она сама хотела – под машину... Не бросил. Берёг, охранял целый день. Гулял с ней, разговаривал, пытался рассмешить, кормил в каких-то кафешках... И всё это – ни на что не претендуя, не пытаясь воспользоваться ситуацией... Ни имени, ни лица его не помнила – время размыло, – но случай тот, бескорыстное участие незнакомого человека, несла в себе всю жизнь. Молясь за него, благодаря – за то, что он был, что такое вообще бывает и ей вот выпало.


Он не оставил её, пока не посадил в поезд, и сейчас стоял на перроне, улыбаясь...

В самые последние секунды у вагона появился тот, другой – догадался, прибежал. Едва успели встретиться взглядом, как поезд пошёл... Запомнилось, как они стояли рядом – тот, кто спасал, и тот, из-за кого всё это... Она тогда ещё почувствовала – некую художественность момента, ситуации... Стоят рядом, не догадываясь, что имеют друг к другу какое-то отношение... Представила, как они... А поезд уже летел – мимо, мимо... И они оба таяли где-то вдали...


...Он потом видел её ещё однажды – издали... Так случилось, что попал в переделку, грозило следствие, и, пока ещё не взяли подписку о невыезде, – поехал... Уже были жена и ребёнок. Собственно, его женили. Подложили, полупьяному, беременную... Но если бы тогда не женили, пропал бы... Малыша того, чужого, потом больше своих любил – это он его тогда ручонками своими вытащил. И женщина нормальная оказалась. То ли вину свою чувствовала, то ли что-то про него понимала – много не требовала. Жили не хуже других.

Со следствием тогда утряслось – а её увидел. Увидел, стоя за углом, как она идёт с тяжёлыми сумками... Чуть не бросился – выхватить, донести, – но заставил себя... Лгать ей не смог бы, а правду сказать... Посмотрел – и уехал.


Она спала, по-детски прижав к себе подушку. Изображала-изображала засыпающую и на самом деле заснула. И он мог теперь, не прячась, смотреть на неё... Лицо расправилось и стало совсем юным. Только седина... Седая девочка. Его девочка...

Пора было идти. Хотел что-то оставить ей – на память о встрече, – но ничего не было, совершенно ничего. Вырвал листок из блокнота, написал свой телефон. Знал, что не позвонит. Бумажку, где цифры – код, шифр, несказанные слова, – может быть, сохранит... Прощай. Здравствуй. Прощай... Кому ты улыбаешься во сне?

Сошёл с поезда на каком-то полустанке – на перроне никого, вдали лес... Проводница хотела что-то сказать ему – кажется, про состав в обратную сторону, – но слова застряли... У него было совсем другое, незнакомое лицо... Улыбнулся, увидев её замешательство, и пошёл в сторону леса... Она никогда не видела, чтобы он улыбался...


А ведь он понял тогда, у вагона, про человека, стоявшего рядом. Это она думала, что не понял. Ещё резануло: в чужом городе – и нашёлся кто-то... Потом – только её лицо за стеклом и губы, шепчущие что-то... Кому из них двоих?..

Шёл в глубь леса, и казалось – он возвращается домой после долгого отсутствия, долгой разлуки. Его встречала тишина, пронизанная звуками знакомой жизни, врачующий воздух обволакивал, обнимал... Когда-то в детстве он хотел быть лесником...

ТАНЦУЙ, ТАНЦУЙ!

Она пришла на спектакль задолго до начала, ещё и в здание не пускали. А ей и не надо было сразу внутрь. Хотелось побыть, постоять здесь, у входа, увидеть те же деревья и скамейки, вдохнуть знакомый, с пьянящей примесью воздух, услышать, как колотится в груди готовое выскочить сердце. И вглядываться, вглядываться в лица медленно собирающихся зрителей – вдруг кто-нибудь...

Когда-то она училась здесь – в студии при театре. Тысячу лет назад. Или вчера. Приходила сюда каждый день – это был её дом, храм, омут... И каждый раз, прежде чем пересечь незримую линию входа, задерживала дыхание, готовя себя – как к брачной ночи – к акту «погружения», растворения, любви... Да, любви, это она сейчас поняла, стоя на холодном ветру, ловя далёкие отголоски, эхо тех чувств.

Закрыв глаза, попыталась представить то прежнее здание театра. Теперешнее, перестроенное, бездушно-стеклянное, напоминало не то аквариум, не то аэровокзал – она специально встала к нему спиной...

Неужели так никого и не встретит? Среди зрителей. Внутри-то... И директор, и худрук – её бывшие сокурсники... А она – как сказал один из них – предала. Театр предала... Нет, не она, её... Тогда бежала... Из театра, вообще из города... От себя, от любви...

...Едва слышно зазвучала музыка того первого её спектакля... Шла какая-то современная пьеса, всех студийцев заняли в массовке, а она была даже и не в массовке – за кулисами пела... Эпизодик со словами был всего один, и реплика-то всего одна: «Оленька, я тебя здесь, на лавочке подожду...» Достался эпизодик студийке, которая считалась самой способной, самой перспективной... Действие происходило в парке, главные герои ждали кого-то, а эта девочка – она хотела привлечь к себе внимание... «Оленька, я тебя здесь, на лавочке...»


И вдруг та перспективная, которая была удостоена фразы – счастье-то какое, – заболела!.. Прямо в день спектакля! Наверное, очень сильно заболела, иначе бы приползла, не позволила, чтобы кто-то другой... Насмотрелась она потом, как играют и с высокой температурой, и с болями-ушибами-переломами, как вцепляются в роль мёртвой хваткой, только бы другого кого в спектакль не ввели, а то ещё окажется, что тот, другой, ничуть не хуже, а может, и... Словом, ей предложили... заменить...

Как слепил свет, как дрожали колени, вибрировал голос... «Оленька, я тебя здесь, на лавочке...» Один из актёров – его потом в Москву взяли – услышал замену, увидел вместо примелькавшегося её отрешённое, вдохновенное лицо... Шепнул партнёрам: «Ой, у нас новенькая!» – и кинул ей воздушный шарик, который держал в руке... Той, прежней – не кидал!.. Она прижала к себе шарик, улыбнулась ему беспомощно и безоглядно – утонула в его глазах, повторяя, шепча: «Оленька... я тебя... я тебя... здесь... на лавочке...» Господи, да она тогда в этом эпизодике всю мировую классику сыграла, всё – от Джульетты до... Маши в «Чайке»!.. Ничего значительней этого мига в её актёрской жизни не было!.. «Оленька, я тебя здесь, на лавочке...»


Почувствовав чей-то взгляд, открыла глаза – на неё смотрела девушка. Молоденькая, длинноногая, по-современному красивая. В руке что-то похожее на контрамарку – пропуск... Наверное, студентка или выпускница теперешнего театрального ВУЗа. Давно уже не студия – ВУЗ!.. Снисходительно, высокомерно смотрела... Раньше были другие лица. С иным наполнением... Почему-то представила эту длинноногую на сцене произносящей то – вечное, судьбоносное, молитвенное: «Оленька, я тебя здесь, на лавочке...» И вдруг – в ответ на высокомерие этого чужого поколения – она – знай наших! – подмигнула девочке и – отбила! – не то чечётку, не то что-то испанское!.. Глаза длинноногой округлились...

Безумно, невозможно захотелось танцевать. Чтобы прямо сейчас подлетел кто-нибудь из бывших сокурсников – хоть тот же худрук – и они бы вдвоём... танго... Такая прекрасная вымощенная площадка перед театром... Или румбу?.. Было. Было. Когда-то танцевала хорошо. Латину особенно. Совпадали по пульсу, по биению сердца... И, отбросив сумку, сковывающую, отяжелявшую тело, – она вдруг вскинула руки и... сделала несколько танцевальных шагов, танцевальных движений... Толстых, коровьих... Тогда была лёгонькая, худенькая, невесомая почти... Увидела лицо длинноногой – и сделала ещё несколько отчаянных...


Девочка почему-то оказалась рядом. Секунду они смотрели друг на друга, а затем – померещилось? – длинноногая тоже вскинула руки и... продолжила её танцевальный монолог... А потом обняла её и заплакала...

...Танго она танцевала всегда только со Славкой. Тогда, на экзамене – в длинном платье. Таком открытом, что под него надеть ничего было нельзя, она так и танцевала – без. Держалось платье на бретельке, закреплённой обыкновенной булавкой. И вот в самый ответственный момент – танго было концертное, со всякими сложными переходами – булавка расстегнулась, и платье стало медленно сползать... Они ещё продолжали танцевать, но было ясно: сейчас, в финальном, заключительном броске друг к другу – он просто сорвёт с неё... Зал – догадавшись, предвкушая – замер... Но в самый последний момент, последнее мгновение – она – в каком-то озарении – схватила эту несчастную бретельку, перекинула через голову, натянула изо всех сил...

Когда вырубили свет – по замыслу в финале танца партнёр должен был «в поцелуе» согнуть, почти «переломить» её, – Славка вдруг стал целовать её – совсем не сценически!.. Он, никогда не проявлявший к ней никакого мужского интереса... Забыв об условности театральной темноты, прямо на глазах у зрителя... Славка... Уехал после окончания – и канул. Ничего о нём больше не слышали...

И Машу не сыграла. В «Чайке». Всегда хотела именно Машу. Уже была назначена... Машенька... Так любила, что всё знала... Кассандра... Молчащая... Ибо про Кассандру тоже знала... В первом акте уже в трауре («Отчего вы всё время ходите в чёрном?..»), а выстрел – в самом конце. И даже не поворачивается в ту сторону, поняла: свершилось... И только: Господи, возьми душу мою, забери, Господи...


Звучал уже третий звонок, а они всё стояли, обнявшись...

СЕСТРА

Ехать почему-то не хотелось. Причин настоящих не было, так – ерунда: дорога с пересадками, да потом ещё самолёт, и всё как-то неудачно, неудобно – то надо было сломя голову бежать, чтобы успеть на очередной поезд, а то – ждать несколько часов на незнакомом вокзале...


Конечно, это были мелочи, и раньше она бы не обратила на них внимания. Пожалуй, ей даже понравились бы такие ритмические перебои – немного воображения, и... Но сейчас это почему-то беспокоило, а не вдохновляло. Ехать не хотелось.

Естественно, она придумала себе оправдание – вроде, это предчувствие чего-то нехорошего, опасного... Вот недавно также не хотела ехать – и чуть не попала в аварию на дороге!.. Ах, ладно! Уж себя-то что обманывать... Все эти домыслы – лишь изыски тренированной фантазии, разыгрывание, так сказать, внутри себя пьесы, где по прихоти становишься поочерёдно то на ту, то на эту сторону тобой же придуманной ситуации...

Так в чём дело? Если честно – она просто теряла интерес. К путешествиям? Новым местам и лицам? Или серьёзнее – к жизни?.. Да, что-то случилось. Когда ей удавалось взбодрить себя и отправить в очередную поездку, результат был совсем не тот.

Господи, как она пила тогда воздух Парижа!.. Гладила камни его стен... Улицы распахивались ей навстречу, и хотелось идти – танцуя! – сразу во всех направлениях...

Лился живой, пьянящий дождь, рвался навстречу ласковый ветер... Как они обнимали друг друга – она и дождь, она и ветер... И не было слов, равных пережитому, и само имя «Париж» было как пароль, и хотелось всю французскую литературу перечитать... А теперь мир – может даже и совершенный – существовал сам по себе, а она – сама по себе. Раньше бродила бы по новому городу до беспамятства, а теперь двух часов хватило, чтобы не хотеть ничего больше. Ни созвучия, как предвестия любви, ни отчаяния от грядущего расставания. Что-то остановилось в ней, кончился завод, батарейки сели. И сердце просит только покоя от всех этих слияний и разлук.

Она ехала к сестре, сама не зная, зачем. Было время и какие-то деньги, не виделись лет двадцать, а то и больше. Жили давно в разных городах, а теперь, после развала Союза, и в разных странах. Сестра была старше лет на десять... Может, она инстинктивно чувствовала, что надо повидаться, а то, откладывая, можно и не успеть?.. Наверное, так. Пора, пора. Что-то забыть, что-то вспомнить. Главное – вспомнить, неважное – забыть.


Ещё – расспросить сестру кое о чём. ...О тех, кто был ДО, кого она уже не застала, чьи пожелтевшие фотографии в альбоме. Люди их рода. Последнее время, как будто слыша ускоренный ход часов, она вглядывалась в эти лица на фотографиях... Кто они? Какими они были?

Сестра старше и, наверное, знает больше. И если она, младшая, не обретёт и не зафиксирует это знание – оно исчезнет навсегда. Надо собрать что можно, записать – а кто-нибудь когда-нибудь напишет историю их рода... Кто-то другой, не она, ибо в себе уже не чувствовала сил поднять такое... Она же должна сделать то, что от неё пока ещё зависит – пусть больше умом и волей, чем сердцем, пусть почти по инерции – но сделать.


Судя по всему, сестра ждала её. Теперь обе жили одиноко. Дети разъехались, мужья...

У одной давно ушёл, у другой – умер. Никогда не были близки, да и не общались почти, но теперь, на склоне жизни, вроде надо было сделать попытку – а вдруг... И сейчас, летя в самолёте, она пыталась представить себе сестру...

Росли не вместе, отцы были разные. Когда старшей было два или три года, мать арестовали – за веру – и в лагеря. Мужа её тоже сослали, но в другую сторону. Жили и так неладно, а на поселении мать другого встретила, тоже бывшего заключённого – тут она, младшенькая, и родилась. Мать хотела и старшую к себе и, когда какое-то послабление вышло, сумела её выписать – и та приехала, лет десяти уже...

Сейчас она пыталась ощутить пережитое когда-то сестрой, эмоционально стать ею – той, десятилетней, на далёкий север к матери поехавшей... Сестра же без родителей, по родне жила – то у одних, то у других... Как же ей – обездоленной, истосковавшейся – материнской любви хотелось, она за любовью и поехала!.. Наверное, ждала, что мать про всех и всё, кроме неё, забудет, с рук её не спустит – всей любви и ласки хотела, за эти годы недоданной... И если бы мать ТАК – безраздельно, безоглядно – её любила, она простила бы ей преступление перед Родиной... Ведь те, кого сажают, – преступники, так её учили – безвинных не сажают! Но она всё равно простила бы, если бы... Только всё было не так!.. Вокруг всякие ненужные люди – и этот отчим, новый муж матери, и сын его, как она к матери, приехавший... Да ещё эта маленькая, всё время орущая, болеющая – ненужная, лишняя, да её ещё нянчить надо было... Зачем мать вообще родила кого-то ещё, ведь она уже была!



Сестра встречала её в аэропорту. Младшая боялась, что они не узнают друг друга, и уже готова была броситься к какой-то, смутно напоминающей сестру, расплывшейся женщине – как вдруг увидела её. Совсем такую, как двадцать лет назад, ничуть не изменившуюся, не постаревшую... Ей даже показалось – не сестра, а она старше лет на десять...

В маленькой квартирке сестры она чувствовала себя как дома. Не было давящего «порядка», всё было просто, уютно, свободно. Удивила огромная библиотека, где оказалось много неожиданных книг – и поэзия, и исторические, и даже какие-то филологические исследования. Между тем никто в семье сестры не был гуманитарием.

Муж был военным, дети – разного рода экономистами, сестра – не то синоптиком, не то... Младшая, как раз чистой воды гуманитарий, в этом разбиралась плохо.

Сёстрам оказалось интересно друг с другом! Просто разговаривать, гулять по городу. Ещё больше поразило сходство темпераментов – они и не подозревали этого друг в друге по прежним проходным встречам! Обе были взрывные, горячие, обе с чувством юмора – это делало общение эмоционально острым, превращало его ещё и в весёлую схватку характеров! В рассказах, поведении старшей иногда позванивали и неожиданные «актёрские» нотки...

А ещё сестра писала стихи и кое-что младшей даже показала. Стихи были, честно говоря, так себе – но сестра ничего печатать и не собиралась, писала для себя, из внутренней потребности... Мама ведь тоже писала стихи – и тоже не для печати, даже не показывала никому, после смерти её нашлись... А ещё – один из сыновей старшей рисовал. Как мама... А ещё – сестра была заботлива и щедра. Не позволяла тратить деньги, хотя было видно, что живёт небогато. Старалась украсить её жизнь здесь разными мелочами – готовила ту еду, которая ей нравилась, покупала подарки её внукам... С удивлением смотрела младшая на, оказывается, почти незнакомого ей человека... Радуясь обретению...

А потом начался обвал. Обрушение.


Началось с мелочи. Младшая – в связи с чем-то – пожаловалась на зарплату дочери.

– Что это за государство, что это за политика такая, чтобы человек, имеющий высшее образование, работающий в институте, получал меньше прожиточного минимума?.. Не то что поехать куда – мир посмотреть – на еду и одежду не хватает! За квартиру заплатить не хватает!.. Знаешь, сколько у нас сейчас на ребёнка доплачивают?..

На эти вполне мирные, обиходные, почти банальные слова сестра вдруг взвилась:

– Не смей! Слышишь, не смей!.. Не смей так говорить о родине!.. Не хватает денег – бери вторую работу, бери третью, полы мой, овощи на складе перебирай – нет стыда в работе! Не погнушайся спину лишний раз погнуть... Но родину, государство, в котором живешь, позорить не смей!

– Подожди... Почему – полы мыть, овощи перебирать?.. Она же институт кончала, в институте преподаёт...

– Ну и что? В труде нет позора! Не хватает – подрабатывай! А то с претензиями. Зарплата ей не та...

Младшая сначала даже не поверила, что всё это серьёзно. Показалось – сестра шутит, нарочно заводит её, разыгрывает... Ждала: вот сейчас старшая засмеётся, скажет что-то, из чего будет ясно... Но ничего не последовало.

– Да это и не рационально для государства, чтобы педагог ВУЗа полы мыл. Ему же готовиться надо к занятиям, читать новейшее, чтобы быть в курсе! Мастерство своё оттачивать – придумывать, выстраивать... Ведь от того, каким педагог придёт к студентам, зависит – какими они будут...

– Да ладно! Государство у них виновато... Я вот со своим высшим образованием, когда надо было... любую работу... И никого не винила... Мало им платят!.. Себя вини – не ту профессию выбрала! Выбирала бы ту, где платят много!.. Сама промахнулась – а родину винишь...

– Не родину – государство...

В тот первый раз разговор удалось свернуть – напомнила, что пора ужинать, и сестра засуетилась у плиты... Но уже на следующий день...


– Студенты всегда подрабатывали...

– Так то студенты. И подработка подработке – рознь. Если я в медицинском, скажем, и подрабатываю санитаром – это тоже опыт, я узнаю что-то про профессию. А если просто полы мою... И ещё – ради чего подрабатываю. Если чтобы в каникулы куда-то съездить или компьютер новой модели купить – это одно, а если чтобы не голодать, чтобы выжить – совсем другое. Понимаешь? И государство – не родина. Сегодня оно одно, завтра другое. Это политика, это те, которые нашей жизнью управляют. Но должны же быть человеческие условия – не война, в конце концов! А то мы всё выживаем, не живём, а выживаем – не чувствуешь разницы?.. Да, я не могу принять этой убогой системы распределения!.. Почему уборщица в Москве получает больше – и насколько больше! – чем в провинции преподаватель ВУЗа?

– Да что ты всё про своих преподавателей!

– Просто это моя профессия, я про них знаю больше. А потом – когда у нас поймут? – от того, кто учит и как учит, будущее наше зависит... Дурацкое государство.

– Не смей!

– Ты – не смей! Не можешь бороться – терпи, но... Но не защищай!.. Ты же, получается, оправдываешь, защищаешь эту долбаную систему, эту...

А однажды – о матери... Матери, полной мерой настрадавшейся... В детстве за веру битая, потом ребёнка в голодные годы потерявшая, потом арестованная и – в лагеря...

– Ну и что? Все трудно жили! У каждого свои трудности. Я, например, по распределению поехала в Сибирь, так там морозы – за пятьдесят, а до работы идти полтора часа... Если голой рукой за железку возьмёшься – прилипала рука, кожа на железке оставалась! Думаешь, легко? И обратно полтора часа. И не ныли, не жаловались – шли, раз надо!.. Все мы сами – кузнецы своего счастья и несчастья. И никого не надо винить. Посадили её!.. Не всех же посадили! Значит, надо было вести себя так, чтобы не посадили. Она что, не понимала, чем эта её вера и ей, и её семье обернётся?.. Скрывала бы! А того она не думала, что всех нас позорит, что родных своих подставляет?.. Только о себе пеклась, себя тешила... А что я в школе как изгой была, что потом дрожала – из института выгонят... Ещё спасибо, не вышвырнули, выучило меня государство...


– У неё ребёнок в голодные годы умер, брат твой...

– Сама и виновата! Сама-то не умерла?.. Себе – хватило?! Небось, всё о боге своём думала, про сына забыла...

Говорить больше было не о чём. И незачем. Захотелось просто собрать вещи и уйти в ночь. Остановило: сестре под восемьдесят, хватит её сейчас инфаркт или инсульт...

Чтобы как-то отстраниться, изолировать себя от происходящего, мысленно запела. Когда-то придумала такой способ отключаться. Поёшь первое что приходит в голову...

Пришла почему-то старая бардовская – «Здравствуйте, хмурые дни, Горное солнце, прощай... Снежные флаги разлук Вывесил старый Домбай...» А сестра всё говорила...

– ...Я-то думала – ты ко мне приехала, меня увидеть захотела... А ты... Чтобы выудить, вызнать, выспросить... Только попробуй о наших родственниках написать!.. Я тебе запрещаю!.. И ничего я тебе рассказывать не буду, много знаю, а не буду... Попробуй только... В суд на тебя подам – за клевету!.. Не хочу, чтобы ты моих родных позорила, родину мою позорила...

На мгновение захлестнула острая жалость к сестре – искалечили, искалечили... В 53-м сестре было уже за двадцать... Их поколение что, мощней обрабатывали? И всё равно! Разве ей самой досталось меньше этой самой пропаганды? Тогда, в 53-м, позови её – умерла бы вместо вождя, был дороже отца с матерью... Но не навек же ослепили... А если бы она появилась на свет на год раньше, до поселения?.. Мать рассказывала: детей, рождённых в лагере, отнимали и увозили. Куда? На произвол судьбы в детдомах помирать бросали?.. Или страшнее – помещали в какой-то питомник, глушили всё человеческое, лепили роботов-зомби?.. Изувечили... Да потом – жена военного, та ещё школа...

– И чтоб не смела писать! Совсем не смела!

– Ну хорошо, я напишу и дам тебе почитать, будешь против – никто этого не увидит...

– Не-ет! Ну уж нет! А вдруг я умру, и тебе не перед кем будет отчитываться, слово держать... Или и ты умрёшь, а дети твои захотят опубликовать...


Она смотрела на сестру и больше не видела её. Открытость, щедрость, эмоциональная близость – всё, что недавно радовало, воспринималось как знак родства, – поблекло и обесценилось. Оказалось вдруг ничтожным. Ничего не значащим.

Прожила в доме ещё два дня – чтобы без объяснений и демонстраций. Читала какие-то книжки, смотрела якобы интересующие её телепередачи. И улетела – на сутки раньше.

В аэропорту почти сразу объявили посадку – время прощаться.

– Жалеешь, что приехала? – спросила сестра.

– Да нет, не жалею. Невкусная еда – тоже еда, отрицательные впечатления – тоже жизненный опыт. Я человек любознательный...

Наверное, жёстко. Но иначе не вышло.

Летя в самолёте, продолжала проживать, «перемалывать» события тех давних лет.

И никакие песни не помогали. Пыталась представить себе, как сестра вела себя в ТЕ годы, в ТЕХ обстоятельствах... А она сама?.. Её поколению не довелось, а если бы?.. Впрочем, кое-что было... Помнится, шла кампания против «самиздатчиков» – тех, кто распространял или читал запрещённую тогда литературу... У неё самой была одна такая машинописная книжка – «Роковые яйца» Булгакова, на день рождения подарили. Дарили и предупреждали: прятать лучше в бельё, а если найдут, то говори: нашла, мол, в парке на скамейке, забыл кто-то, не знала, что запрещённая! Глупо, конечно, – не знала, так чего среди комбинашек прячешь? Но к ней тогда не пришли, не искали, не спрашивали...

По предприятиям – во время «кампании» – устраивали собрания-суды, на которых надо было антисоветчиков-самиздатовцев единогласно заклеймить и потребовать для них наказания – тогда получалось, что всякие против них санкции – не от государства, а по «воле народа»! Она, тогда уже работавшая, с собрания, сказавшись больной, отпросилась – чтобы не голосовать «за», как требовали. Не была уверена, что смогла бы поднять руку – «против»... Вот так, ушла, устранилась, не хватило мужества...



Путь обратно оказался короче. Через несколько часов она уже сидела на скамейке в своём городке, ожидая рейсового автобуса. Мимо текла толпа. Сначала это была именно толпа – что-то нерасчленимо многоруколикое... Потом взгляд стал выхватывать отдельные фигуры, лица... Вот прошла женщина, яростно отталкивая, отпихивая от себя землю, которая, казалось, стелилась ей под ноги... А вот нарисовалось нечто ползуще-согбенно-скрипящее, синюшно-багрово-алкогольное, про которое она сначала даже не поняла, мужчина это или женщина – какой-то огрызок, поскрёбышек, от которого хотелось отчистить, отмыть то, чего «оно» коснулось... А вот пробежал, пролетел мимо юноша, почти подросток – именно пролетел, вызывающе зависая над тротуаром, почти балетными прыжками... Ах, как захотелось заснять, запечатлеть этот полёт! Или – повторить?..

Вспомнилось сестринское: «Соберу родных, и мы решим, будешь ли ты писать...»

Улыбнулась – кто, кроме неё самой, может это решать?

Достала тетрадку и ручку. Пора. Время собирать камни.


ОТРАЖЕНИЯ



следующая страница >>